Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

Он ощущал ладонью ее плечо, слышал ее голос, созвучный низкому гуденью тяжелых колоколов.

Хайн Зоммерванд вдруг испугался, что состарится, так ничего и не завершив в жизни. Все сделанное до сих пор казалось ему теперь несерьезным. Руки его соскучились по настоящей работе: хорошо бы вбивать пневматическим молотком заклепки или хотя бы мастерить простой стол, строить дом. Делать любое дело, но только что-то стоящее. Странно, что эта мысль пришла ему в голову вместе с воспоминанием об Ирмгард. В ту роковую ночь, когда он увидел ее в церкви Вальденочес, оцепеневшую от горя и боли, ему почудилось, будто он стоит у источника жизни. Тогда ему казалось, что во имя Норы он не имеет права так думать. Но когда он покинул Ирмгард, чтобы снова вернуться на 76-й километр, на ту самую гиблую позицию, откуда они бросились вперед навстречу своей первой настоящей победе, он сделал это с легкой душой.

Хайн Зоммерванд прошел в соседнюю комнату к Георгу. Тот сидел, склонившись над картой боевого участка, и ругался:

— Смерть как хочется наступать. Но что ни предложи, не разрешают.

Вошел улыбающийся Вальтер Ремшайд. Он теперь командовал ротой Стефана.

— Нам вечно солнце сияет. — Он так всегда здоровался. — Хайн, твой совет помог, пьянки прекратились.

— Интересно, какое лекарство прописал Хайн? — полюбопытствовал Георг.

Вальтер Ремшайд принялся рассказывать:

— Мы устроили в роте собрание. Я сказал, что мы самая забулдыжная рота. Ребята посмеялись, но все-таки им было неприятно такое слышать. Я спросил их, как нам с этим бороться. А они, в том числе и самые отчаянные выпивохи, потребовали, чтобы я ввел более суровые наказания. Разумеется, этого удовольствия я им не доставил. «Сами решайте, как поступить», — сказал я им и отчалил. Через час за мной прислали. Составили целую программу. Доску позора для пьяниц. Бойкот всем, кто явится в казарму нетрезвым, и тому подобное. И, представляете, подействовало, подействовало.

— Вот видишь! — торжествовал Хайн Зоммерванд.

— Зато теперь другое, — Вальтер Ремшайд умерил радость Хайна. — Теперь у меня самая невеселая рота во всем батальоне. Лучше бы они снова начали пить. Наказания и самодисциплина вещь, конечно, хорошая, но только надолго их не хватает. Тут нужен другой подход. И вот что я тебе скажу. Когда вечером перед сном я вспоминаю своего друга Хайни, Стефана, Крюгера Пауля из иностранного легиона и всех остальных, то достаю бутылку красного, ложусь в постель и выпиваю ее. И так три-четыре раза в неделю. Иначе я просто не выдержу. Вот думаю иногда: хорошо бы увидеть на дереве разноцветную листву, настоящую осень, как дома. И такая же история с остальными. Вечно на чужбине! Ребята мрут один за другим! Это угнетает, чувствуешь себя одиноко. А товарищи беспокоятся о женах в Париже или в Германии, тоскуют по ним.

— В Мадрид захотелось, в отпуск? — с ехидцей спросил Георг.

— Да нет, не в том дело, — сказал Вальтер Ремшайд. — Конечно, там очень симпатичные девчонки, и даже те из них, которых ни в жизнь не уговоришь, привыкают. Но это не то. Молодым, может быть, и этого хватает. Но среди нас много людей бывалых, у всех где-то осталась семья, дом.

За окном на деревенской улице жалобно и пронзительно закричал осел.

Понурив голову, Хайн Зоммерванд думал о том, что Вальтер Ремшайд высказал вслух мысли, которые и ему, Хайну, не давали покоя.

Зато Георг, как всегда, громко расхохотался и спросил:

— Неужели вы никогда не станете солдатами?

Вальтер Ремшайд сделал вид, будто не слышит смеха Георга. Его голос сохранил добродушную интонацию, но звучал очень твердо:

— А ведь не так просто проклинать войну и, несмотря на это, оставаться солдатом. Желать мира и ради него воевать.

Георг снова захохотал.

— Все-то ты усложняешь, — поддел он Вальтера, встал и потянулся. — Сначала нужно выиграть войну. Это главное. Остальное подождет.

— Неправда, Георг! — вмешался Хайн Зоммерванд. — Ты неправ. Мы вытащили самый трудный жребий, и искать доли полегче — только себя обманывать. Да ты и сам это знаешь.

— Но куда это нас заведет? — с издевкой возразил Георг. — Забот вы себе ищете и от этих самых забот начинаете пить. Вот армия и разлагается из-за чрезмерной слезливости. А я не хочу быть майором Армии спасения.

— Ну, до этого тебе еще далеко, — произнес Вальтер Ремшайд и вышел.

Хайн больше не помышлял о том, чтобы рассказать Георгу о письме Норы, как хотел вначале. Когда они обсудили поездку в Альбасете, где заодно нужно было прихватить нового врача, он ушел от Георга. После обеда он поехал в Мадрид с поручениями в штаб интербригад и уже по дороге вспомнил, что у него есть адрес Альберта Рубенса. Он решил навестить Ирмгард и поэтому не задержался на улице Веласкеса, а поехал на метро в пригород, где жила Ирмгард. На звонок никто не открыл. Это огорчило его, но он тут же решил, что долго отсутствовать она не может, потому что уже был вечер. Сердце у него колотилось, когда он присел на ступеньку лестницы. Положив локти на колени и обхватив голову руками, он рассматривал цветные витражи в окнах на лестничной клетке. Со стороны университетского городка доносилась пулеметная стрельба. Было слышно, как в центре города рвутся снаряды. Внизу дети играли в войну. Он услышал голос девочки, которая кричала на плакавшего мальчишку: «Замолчи. Ты умер, и мы тебя похороним!» Вероятно, мальчишка не хотел, чтобы его хоронили, и продолжал громко плакать.