Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

— Может, — опять начал Альберт, — может, врач мне не разрешит уйти, но знаешь, я поговорю с товарищами…

— Глупости! — рявкнул Хайн. — Тебе нужен покой.

— Нет, нет, — настаивал Альберт. — Ты только чуть приподними носилки, мне так будет легче дышать и я смогу лучше видеть своих товарищей.

— Лежи смирно и постарайся выздороветь! — потребовал Хайн.

Но Ирмгард исполнила просьбу раненого. Она подошла к изголовью носилок и приподняла их.

— Вот так, так, — умиротворенно похвалил ее Альберт и громко начал: — Друзья, товарищи, мы должны провести здесь, в лазарете, собрание. Все вы знаете, что творится на передовой…

— Это что за сумасшедший дом? — взвизгнул врач. — Здесь лазарет, и командую здесь я. Приказываю: больные и умирающие — смирно!

— Если мы не остановим фашистов, — кричал Альберт, — они займут Ториху, а заодно и этот сраный лазарет! Доктор, они займут Гвадалахару, займут Мадрид! Доктор, не дайте им победить…

Голос Альберта упал. Хайн видел, как дрожат его руки. Он сжал кулаки на груди, словно хотел силой удержать в себе жизнь. Лампа с полу отбрасывала свет на его круглое, немного плоское лицо и на руки Ирмгард, напрягшиеся от тяжести носилок, на ее грудь под белым халатом, на страдальчески приоткрытый рот и на ее глаза, печально смотревшие в одну точку, словно глаза слепца.

Из угла, несмотря на жар, поднялся Эрнст Лилиенкрон и, перекрывая голосом стоны раненых, крикнул:

— Что вы хотите? Он прав. Каждый знает, что творится на передовой… Я предлагаю: всем легкораненым, всем больным, кто еще может ходить, вернуться в строй!

Альберт еще раз попытался заговорить, но понять его уже было невозможно, и он умолк. Эрнст Лилиенкрон и еще несколько человек, поднявшихся с соломенных тюфяков, собрались у алтаря. У кого-то была перевязана голова, у кого-то рука в лубке, многие опирались на палки. Лица у всех худые, щеки ввалившиеся. Когда они вышли из церкви, их блестевшие лихорадочным блеском глаза пристально всматривались в темноту. Им придавала силы фантастическая идея победы!

— Эвакуация на передний край! — возмущался врач. — Стойте хоть ради меня! Вы же не выписаны! Я даже не знаю, кто ушел! Нет, здесь все с ума посходили!

Когда Хайн вышел из церкви, Альберт неподвижно, с закрытыми глазами лежал на носилках. Ирмгард сидела на лестнице, глядя вслед добровольцам, уходившим в ночь. Хайн Зоммерванд задержался возле нее. Она внушала ему робость, даже страх, и это заставило его показать ей, что он здесь, рядом. Ни слова не говоря, он положил руку ей на плечо.

— Ты был с Альбертом вместе? — спросила она. — Ты должен мне рассказать о нем.

— Конечно, — согласился Хайн, — но не теперь, ты же знаешь, когда будет время.

Он пожал ей руку и еще раз заглянул в лицо. Потом бросился догонять своих. Они сели в грузовик, доехали до Торихи, а оттуда уже пешком добрались до своих позиций. Идти было недалеко.

Хайн плюхнулся на землю рядом с Георгом и отпил глоток вина. Его бил озноб. В этот вечер фашисты опять пели.

Потом пришел Ганс, командир бригады. Увидев растерянное лицо Георга, он подсел к нему и сказал:

— Не относись к этому так трагически. Бывает. Если одни наступают, другим приходится отступить. Не могут же и те и другие толочься на одном клочке земли, тогда получилась бы просто бойня.

Немного погодя он добавил:

— Вот одно только глупо, что утром вам опять придется проделать тот же путь. Прибыл Листер, и русские прислали танки. Решено идти в контратаку. Не желаю больше слушать этот победный рев по вечерам!

Бертрам заснул только под утро. И все же проснулся вовремя, так как отчаянно продрог. Лицо свело от холода, руки дрожали. Он был вконец измотан!

Три боевых вылета за двенадцать часов! И к тому же еще полеты над заснеженными горами и проливные холодные дожди! Капитан Бауридль в последние дни отдавал приказы о вылетах, держа наготове револьвер, снятый с предохранителя. Одного унтер-офицера, который от переутомления уже не мог подняться в самолет, он пристрелил прямо на летном поле. Но и это не помогало. Итальянцы сильно сдали, поговаривали даже, что многие перебежали к противнику. Как бы там ни было, а нападение на Гвадалахару обернулось одним из тяжелейших поражений, тут уж никого не обманешь.

Бертрама сотрясал озноб, дышать было трудно. Он чувствовал усталость, такую усталость, словно не спал напролет все ночи своей жизни, и задавался вопросом, а есть ли вообще хоть что-нибудь, ради чего стоит жить.