Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

— Там, в машине, должен быть коньяк, — обратился он к Альберту.

Наконец показалась колонна грузовиков — батальон на подходе. В головной машине рядом с шофером сидели Флеминг и Круль.

У обычно веселого Флеминга лицо было недовольное.

— Стефана утвердили командиром роты! — крикнул он Хайну.

— Знаю, знаю, — ответил Хайн.

— Ну вот, а как с моим назначением? — укоризненно спросил Флеминг. — Я что, недостаточно хорош, да?

Хайн хотел было в утешение Флемингу сказать, что его непременно утвердят, но он вовсе не был в этом уверен. Флеминг уже староват…

— А если тебя не утвердят, ты как-нибудь сумеешь это пережить? — спросил Хайн Зоммерванд.

— Но Стефана-то уже утвердили! — не унимался Флеминг. — И потом, разве я и так не командую ротой?

— Временно, Флеминг, временно, — напомнил ему Хайн. — Командуй этой ротой как следует. Там ведь лучшие наши люди!

— Можешь быть спокоен! — заверил его Флеминг. — Но лишней нашивки на рукав вы меня не удостоили. А я ведь ничем не хуже Стефана.

— Нет, Флеминг, ты не хуже, чем самый лучший из нас! Кто же этого не знает?

— Это уж ты загнул… — пристыженно проворчал Флеминг и спросил: — А куда теперь?

— Прямо, восемьдесят третий километр, — ответил Хайн.

В кузове вместе с другими стоял и Эрнст Лилиенкрон. Он натянул на голову капюшон плащ-палатки, его бледное лицо казалось совсем мальчишеским.

— Как дела, Эрнст? — приветствовал его Хайн.

Художник, усмехнувшись, уверил Хайна, что все у него хорошо. Но Вальтер Ремшайд сказал:

— Да он же болен. У него жар, сам погляди.

— Почему ты но обратишься к врачу? — Вопрос Хайна прозвучал не встревоженно, а сердито.

— Ну, не так уж мне худо, — запротестовал Эрнст.

Опять взревел мотор грузовика.

— У тебя есть вести из дому? — успел еще крикнуть Хайн.

— Мальчик, три кило двести! — крикнул в ответ художник.

Машина повезла дальше свой живой груз. Как это сказал Георг: «…а потом видишь их в госпитале или смотришь, как их хоронят…»

Машины, одна за другой, проезжали мимо. Люди в них пели: «Бороться, победить и обрести свободу!» Песня донеслась до Хайна сквозь грохот орудий и шум моторов.

Хайн весьма критически вслушался в долгое «и-и-и» в слове «победить». Первоначально текст звучал в сентиментальном духе немецких солдатских песен: «Бороться, умереть…»

По Хайн настоял на том, чтобы слово «умереть» убрали. Георг поднял его за это на смех, а маленький Эрнст Лилиенкрон как-то на собрании роты объяснил, что искоренение этого слова — признак страха. Разве не должны мы быть готовы к смерти? За спиной Хайна говорились вещи и похуже: Круль обозвал его «окостенелой функционерской душонкой», и все же Хайн настоял на своем. Умереть за правое дело — это мало чего стоит и ничего не изменит; надо победить, вот тогда ты послужишь делу. Батальон должен петь не о смерти, навстречу которой сейчас едет, а о победе, которую должен завоевать. Уж слишком мы, немцы, привыкли к этой меланхолии отступлений, думал Хайн.

Мимо проехал Стефан и помахал ему рукой.

— Salud y victoria! — крикнул Хайн.

Когда он вернулся к машине, Альберт сказал:

— Не злись на меня, Хайн, я отдал весь коньяк, товарищи так промерзли…

— Мог бы хоть чуточку нам оставить, — с угрюмым видом буркнул Хайн.

Они тронулись вслед за батальоном и хотели обогнать колонну. Однако вскоре выяснилось, что это невозможно.

С линии фронта вдруг с невероятной скоростью помчались назад легковушки и грузовики с орудиями и пехотой. Они ехали в сумерках с потушенными фарами, приобретая в тумане какие-то фантастические очертания и размеры, и с ревом проносились мимо. По полям справа и слева от дороги бегом бежали группы солдат. На бегу они скидывали с себя вещевые мешки, плащ-палатки, бросали даже оружие.

— Salud y victoria! — насмешливо произнес Хайн, крепко зажав ладони между колен.

— У испанцев это называется «chaqueteo», — пояснил Альберт, с интересом глядя в окно машины. — Словечко из языка тореадоров. Оно означает момент, когда тореро сам скидывает с себя жакетку, чтобы быстрее бегать.

Они потеряли связь с батальоном и встретились с ним у восемьдесят третьего километра уже в полной темноте.

— Похоже, здесь край света, — заметил Хайн.

— Нет, дорога ведет сперва до Сигуэнсы, а потом и до Сарагосы, — сухо отозвался Альберт.

Слева от дороги залегла рота Стефана. Окопов не было. Люди лежали в бомбовых воронках, или копали себе укрытия во влажном грунте, или складывали из камней брустверы. Строчил пулемет, потом раздались орудийные залпы. С позиций противника доносилось пение — «Джовинецца». Ночь спасла войска республиканцев от полного разгрома, до утра можно было не тревожиться, ночных атак никогда не бывало.