Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

Вальтер Ремшайд уже начал карандашом выводить буквы на доске.

— Как думаешь, мы теперь отдохнем? — спросил он Хайна Зоммерванда, но ответа на свой вопрос и не ждал. — А-а-ах! — застонал вдруг Вальтер, у него затекла правая нога. Он поднял ее и начал шевелить ступней и заодно разглядывать свой ботинок. Потом с удивлением произнес: — Поглядите-ка, сколько грязи!

Хайн Зоммерванд направился к дому, где помещался штаб. Георг принял батальон, и Хайн стал теперь комиссаром батальона. Да, кое-что изменилось со времени первого боя. Они получили новую форму. У них теперь была такая роскошь, как походные кухни и полевой телефон. Только оружия все еще не хватало, и прежде всего пулеметов, но зато, как ни странно, в них теперь жило твердое убеждение, что они выйдут победителями из этой борьбы. И к тому же все они чувствовали себя увереннее на испанской земле; знакомыми, почти родными казались им очертания олив и пробковых дубов, причудливые скачки мулов со скованными передними ногами. Они знали уже наизусть испанские команды и, конечно же, испанские ругательства. К помощи Альберта Рубенса прибегали, только если не могли добиться толку с помощью команд или ругательств.

К негодованию Хайна, Альберт сидел за столом, склонив над пишущей машинкой свое круглое мясистое лицо с монгольскими глазками, и печатал.

— Поторопись, мне нужна машинка! — потребовал Хайн.

Не поднимая глаз, Альберт ответил:

— Машинка — собственность штаба батальона, а не комиссариата. Георг только что продиктовал мне приказ о выступлении.

— На фронт? — спросил Хайн Зоммерванд.

Альберт только кивнул. Хайну Зоммерванду вспомнился вопрос Ремшайда: «Как думаешь, мы теперь отдохнем?» С начала февраля бригады почти непрерывно вели бои, теперь было начало марта. Это уж слишком, подумал Хайн. Он ногой толкнул дверь в соседнюю комнату, где Георг, одетый, лежал на кровати. Чуть приоткрыв глаза, он взглянул на Хайна.

— Куда? — спросил Хайн.

— На другую сторону бутылочного горлышка. В Гвадалахару. Итальянцы наступают. Может, уже прорвались. Опять все то же самое. — Георг снова закрыл глаза.

Он тоже устал, подумал Хайн. И вдруг удивился:

— Хотел бы я знать, где они только людей берут.

— Я ж тебе говорю: итальянцы. Видно, еще пьяные от взятия Малаги, вот и перебросили их сюда. Но как это могло случиться, я и сегодня еще в толк не возьму.

— Очень просто! Предательство! Об этом уже все говорят открыто! — ответил Хайн и добродушно спросил: — Ты, кажется, хотел отдохнуть? Тогда я лучше пойду.

— Не уходи. Через несколько минут придут машины, и мы поедем! — сказал Георг. Указав на свои ноги, он спросил: — Как тебе нравятся мои сапоги? Хороши, правда? Круль приволок мне их из Мадрида. Сделаны по мерке. Сидят, скажу я тебе, идеально. Вот только снимать их… просто свинство! Показать, как это делается?

Георг крикнул:

— Пабло!

И тут же в дверь просунулась взлохмаченная темноволосая голова юноши, который появился у них после боя, когда на левом фланге строилась вторая рота.

Пабло было четырнадцать лет, его родная деревня находилась в занятом мятежниками районе. Отца его мятежники расстреляли. И так как Пабло нельзя было отправить домой, его определили в штаб батальона, откуда он регулярно сбегал на фронт, как только батальон уходил в бой.

Когда Георг указал ему на свои сапоги, на веснушчатом лице Пабло мелькнула усмешка. Спиной к Георгу, который сел на кровати, Пабло наклонился так низко, что штаны, казалось, вот-вот лопнут на заду. Георг уперся ногой ему в зад, а Пабло, просунув руки себе между ног, ухватился за каблук. Пабло рванул сапог, а Георг дрыгнул ногой. Наконец сапог подался, и Пабло свалился на пол с сапогом в руках.

Пабло с готовностью опять нагнулся, чтобы стащить и второй сапог, но Георг только рукой махнул.

— Тебе это не нравится? — спросил он Хайна. — И мне тоже не нравится, я тебе это сразу сказал. Но что прикажешь делать? Очевидно, в этой стране нет приспособлений для снятия сапог и без камердинера не обойдешься.

— Может быть, — сухо, сердито проговорил Хайн. — Но я полагал, что мы здесь затем, чтобы с этим навсегда покончить.

— С сапогами?

— Нет, с камердинерами!

— По-моему, ты уж совсем потерял чувство юмора! — проворчал Георг и отослал Пабло из комнаты. — Ты типичный немец — полное отсутствие чувства юмора.

Он все еще сидел на кровати и натягивал сапог.

— Мне это тоже не по душе, — повторил он, — однако стоит ли делать из этого принципиальный вопрос?