Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

И потому художник в ужасе зажал уши, когда опять услышал голос Пауля:

— Да стреляйте же по мне, вы обязаны в меня выстрелить!

— Что он хочет? — спросил рослый испанец, тот, с удивительно правильным и красивым лицом. — Что он хочет? — спросил он, увидев, как испугались немцы.

Флеминг понял жест, которым испанец сопроводил свой вопрос, но не умел ему ответить и отвернулся.

С непокрытой головой — свою каску он потерял во время атаки — рядом с ними возник Хайн Зоммерванд. Он взялся вместо Альберта, который вернулся из штаба батальона вконец измученным, передать головной группе приказ отступить.

— Что это вы тут делаете? — заорал он. — Рота оставляет деревню.

Они в недоумении переглянулись. Только Флеминг, который по собственной инициативе взял на себя командование взводом, сделал какой-то неопределенный жест, как будто хотел сказать: «Ну, ладно, пошли!» Но тут закричали Эрнст Лилиенкрон и Вальтер Ремшайд:

— То есть как, отступить и бросить Пауля в беде?

А маленький Лилиенкрон еще добавил:

— Вот именно, как ты себе это представляешь? Ремшайд поспешно сорвал с себя каску и нахлобучил на голову Хайна, потом подтолкнул его к тому месту ограды, откуда можно было увидеть голубой дом. Там, прижавшись к стене между двумя окнами, стоял Пауль. Он не смел даже шелохнуться. В нескольких шагах перед ним на земле лежала его винтовка. Два пулемета держали улицу под перекрестным огнем. Хайну показалось, что сквозь этот треск он слышит шум моторов, должно быть, возвращаются сбежавшие марокканцы. Прямо над ухом у него раздался глухой голос Вальтера Ремшайда:

— Теперь сам видишь. Не можем мы его тут бросить! На фоне голубой стены лицо Пауля было белее снега.

— Пауль! — позвал его Хайн, как зовут убежавшего ребенка. — Пауль! Пауль! Да иди же сюда, нам пора уходить!

Однако лай пулеметов перекрывал его голос. Пауль не услышал его. Все силы Пауля уходили на то, чтобы вжаться в холодную спасительную стену. Он стоял к ней спиной. Ногти его скребли ломкий слой извести на камне. На ощупь она была как крупный песок. Он с грустью думал: никто из товарищей не сможет даже шагу к нему сделать, это верная гибель. В рядах этих людей он, так сказать, обрел родину, и вот теперь — конец. Больше всего его угнетала мысль, что в их памяти он останется Паулем — иностранным легионером. Если б это хоть подольше длилось, если б он хоть имел возможность показать им, чего он стоит.

Он не мог нагнуться за своей винтовкой, там, где она лежала, то и дело падали пули. От стояния на одном месте болели ноги, голова горела от близости смерти. Он смотрел на церковную ограду, из-за которой его товарищи стреляли но окнам справа и слева от него и над ним. Потом он различил какое-то движение и понял, что смерть уже рядом.

И зачем они только стреляют? — спросил он себя. Все давно уже могло кончиться.

Он видел ограду, за ней церковь, несколько деревенских домов, а вдали — город Мадрид, за который ему предстоит умереть… В небе висели сине-черные тучи. Солнце, наверно, еще выглянет. Грозная чернота пиний обернулась сочной, мясистой зеленью.

В двойном свете раннего вечера все краски приобрели невероятную пронзительность. Раскаленной лавой стекали алые цветы бугенвиллей на коричневые стены саманного домика. Большие глаза Пауля еще больше расширились.

Он тоже расслышал шум подъезжающих грузовиков и сразу сообразил, какая опасность грозит его товарищам.

— Убирайтесь отсюда! А ну! Живо! — испуганно закричал он.

Но они не уходили, продолжая налить но окнам голубого дома и спорить между собой.

Увидев, что они не уходят, Пауль принял решение — он должен умереть. Точно пловец, он приподнялся на цыпочки и обеими руками оттолкнулся от голубой стены. Одним прыжком он оказался на середине улицы, но не успели еще его ноги коснуться земли, как пулеметная очередь скосила его. Он рухнул наземь. Его каска покатилась по улице и осталась лежать у ограды.

Пулеметы удовлетворенно замолкли, и люди за церковной оградой по этому молчанию поняли, что произошло. В воцарившейся тишине нарастал грохот приближающихся грузовиков. Но только когда Хайн Зоммерванд выглянул из-за стены на улицу и потом кивнул им, закрыв глаза, они наконец сдвинулись с места. Вот теперь они были свободны, ничто больше не держало их здесь, на этом клочке земли, они были свободны, они были спасены.

Теперь они в полной мере осознали опасность, которая им грозила. Идти назад по деревенской улице уже нельзя было. Они второпях перелезали через ограды и заборы, бегом бежали по грязным дворам и задворкам. В каком-то садике они наткнулись на раненого марокканца с лимонно-желтым лицом, лежавшего на земле. Он упал на банановое деревце, на широких листьях которого кровь раненого стеклась в лужицы. В худых руках он испуганно сжимал маленькое серебряное распятие.