Бодо Узе - Лейтенант Бертрам

Собственно говоря, батальоны I Интернациональной бригады должны были оставаться в тихом местечке под цитаделью у горы Ангелов, покуда к ним не присоединятся еще две, только формируемые бригады из Альбасете. Но когда непрерывные удары противника, казалось, вот-вот прорвут фронт под Мадридом, первую бригаду быстро перебросили в Западный парк. Оборона Мадрида осуществлялась не на основе решения правительства (оно хотело сдать город мятежным генералам), а по воле умных, страстных и отважных мадридских рабочих, по воле испанского народа, любящего свою столицу. Это касалось практического и символического значения Мадрида, падение которого означало бы победу фашизма.

— Налет? — сонным голосом спросил медлительный Флеминг из второго батальона, состоявшего в основном из немецких добровольцев.

— Нет, мой мальчик, это молочник стучит! — крикнул Стефан сквозь начавшийся шум, дав тем самым возможность кое-кому спрятать свой страх за громким хохотом.

Оппонент Флеминга был еще очень молод и высок ростом. У него были белокурые волосы и водянисто-светлые, холодноватые глаза. Он обрадовался, что опять сумел посадить Флеминга в лужу. Флеминг тоже обычно не давал ему спуску.

— Налет? — робко спросил Эрнст Лилиенкрон, бледный художник из Бамберга.

— Да, налет! — брюзгливо кривя рот, ответил Хайн Зоммерванд. У него болела поясница. Лоб под уже начавшими редеть рыжими волосами болезненно морщился, когда он, не сходя с места, искоса смотрел через окно на небо. Мы прибыли всего два часа назад, а они уже тут как тут, думал он. Ясно как божий день, что они именно нас ищут, потому что до Мансанареса еще несколько сот метров. Но то, что они явились так точно, похоже, пахнет предательством.

Добровольцы вскочили и бросились к окнам. Теперь они кричали:

— А вот и наши! Это русские! — Они кинулись к дверям и, скатившись по лестнице, выскочили в парк, чтобы наблюдать за воздушным боем.

— Постойте, пусть сперва отбомбятся! — крикнул Хайн Зоммерванд. — Это же безумие. Им что, больше всех надо?

Но аудитория уже опустела. Даже робкий Эрнст Лилиенкрон исчез. Только Вальтер Ремшайд стоял в дверях, припав на одну ногу. На серьезном, изрезанном морщинами лице насмешливо сверкали серые глаза.

— Дети! — как бы извиняясь за них, сказал он. — Теперь мы спокойно можем спуститься вниз. Мне тоже охота поглядеть, как красные орлы расправятся с нацистами.

— Да уж, на них можно положиться, — заключил Хайн Зоммерванд и тоже встал.

Увидев, что весь батальон стоит задрав головы кверху и но сводя глаз с неба, он снова закричал:

— Всем вернуться в помещение!

Но никто его не слушал, только Пауль Крюгер сделал несколько шагов назад, к дверям. Он особенно старался выполнять все приказания, так как ему это было труднее, чем остальным. До сих пор он всегда шел только своим путем. Ребенком его отдали в учебно-воспитательное заведение. Пятнадцати лет он оттуда бежал. Так как он был необычайно высок и силен, его приняли во французский Иностранный легион. В его рядах он прекрасно сражался и был награжден. Однако незадолго до окончания пятилетнего срока он в пылу спора пристрелил старшего по чину. Перебежал к арабам и на их стороне сражался с французами, покуда Абд-аль-Керим не сдался французам, и тогда он снова вынужден был бежать. Здесь, в бригаде, его называли «Пауль — иностранный легионер», что его очень обижало, так как он хотел забыть о прошлом. Здесь — так Пауль чувствовал — он впервые в жизни стоял на правильных позициях.

Итак, кроме него, никто не обратил внимания на призыв Хайна Зоммерванда. Все смотрели на набегающие облака, не в силах оторвать взгляда от мечущихся силуэтов боевых машин. На голову выше всех стоял среди них Георг.

Хайн с трудом протиснулся к нему.

— Слушай, ты, как командир роты, должен… — начал он, но Георг перебил его.

— Нет, ты посмотри, ты только посмотри!.. — воскликнул он, не оборачиваясь. — Они подбили фашиста! Он падает!

При виде охваченной пламенем падающей машины из глоток четырехсот добровольцев вырвался радостный крик. Вот теперь они очнулись и, вернувшись в помещение, ощутили и холод цементных полов, и неудобство деревянных лавок, так что заснуть им больше не удалось.

Георг и Хайн не случайно остались внизу. Им надо было поговорить. С тех пор как они вместе бежали из Германии, между ними завязалась крепкая дружба. Однако случались и у них недоразумения и раздоры. И все-таки их отношение друг к другу, особенно в последнее время, когда связь их упрочилась, претерпело существенные изменения. Смятение, терзавшее Хайна в Германии, во время проверки, теперь покинуло его. Он вновь обрел почву под ногами, стал увереннее, спокойнее и опять сжился с ощущением своей ответственности и своего авторитета. Иначе все обстояло у Георга, чей жаждущий деятельности дух не находил себе применения в эмиграции. Он не знал покоя, и из чувства неудовлетворенности его тянуло к жизни, полной опасностей.