Виктор Кава - Красная улица

— Так это вы, Осипович, будете его снаряжать?.. Я помогу. Я все тамошние дороги исходил с цепом и косой, когда батрачил при Польше, — закрыв глаза, найду дорогу в Гриву. Спиридон только один раз проехал, вряд ли он много запомнил.

— Конечно! — обрадовался Павел Осипович. — Ну-ка, путешественник, довольно тебе на полатях штаны протирать, поди сюда, будем тебе дорогу на живую нитку нанизывать.

Последнюю ночь перед путешествием Спиридон решил переночевать в хлеву… Но до самого утра так и не сомкнул глаз.

Послышался глуховатый кашель — отец вышел на порог. Сейчас он по своему обыкновению прищурит глаза, посмотрит на небо — пасмурный будет день или нет — и направится к хлеву. Топ, топ, топ… Шаги звонче. Значит, подмерзло к утру. Спиридон быстро откинул кожух, схватил фуфайку, шапку, чуни. Лязгнул крюком, открыл дверь.

— Доброе утро, сынок, — промолвил отец, как всегда спокойно, буднично.

— Здравствуй, отец.

Отец взял вилы, стал собирать разбросанную Спиридоном солому. Как будто между прочим, поинтересовался:

— Почему бледный? Не выспался? Может, замерз?

— Нет, ничего, — беспечно махнул рукой Спиридон. — Храпел так, что крыша поднималась. Если не веришь, спроси у Лиска…

— Спрошу, — серьезно сказал отец, поглаживая пса, который ласкался у ног. — Он у нас умный… Я тебе сумку с едой собрал. Бумагу Павел зашил в фуфайку… Ты знаешь, ну, я на всякий случай напоминаю. Матери сказал, что ты с одним знакомым идешь искать, куда бы пристроиться в батраки на зиму. Как будто поверила. Слезу, конечно, пустила, да ты знаешь нашу маму.

Спиридон позавтракал, и вместе с отцом тронулись.

К утру не только мороз ударил, но и снежок скупо, неровно припорошил землю. Под ногами звенели твердые комья земли. Деревья безмолвно стояли в прозрачных ледяных доспехах.

Отец, наверно, первый раз в жизни все время говорил. В третий раз растолковывал, куда надо идти, где свернуть, к кому можно проситься на ночлег… Спиридон слушал и время от времени щупал полу фуфайки, где зашито донесение. Отец хоть и глядел упрямо вперед, но заметил. Укоризненно покачал головой:

— Павел же говорил тебе — забудь о бумажке, пока не встретишь, кого надо… Ты пастух, идешь к тете: может, примет на зиму, потому что дома нечего есть.

Спиридон кивнул головой — мол, ясно, а сам невольно опять потянулся рукой к фуфайке.

Как будто недавно вышли из дому и не спешили, а лес уже встал перед глазами неровной зубчатой стеной. И они остановились. Отец еще раз удостоверился, на все ли пуговицы застегнута фуфайка Спиридона, похлопал его ладонью по спине, затем снял с себя широкий ремень и молча подпоясал Спиридона…

Спиридон оглянулся. И до того родным показался ему неласковый к их семье Торчин! И жиденькие кудрявые дымки над хатами, и широко распахнутые в поле улицы, и оголенные, закованные в лед деревья…

Отец легонько коснулся плеча Спиридона — пора. Спиридон посмотрел на отца. Его серые глаза как будто еще посерели, но лицо непроницаемо. Подал, как взрослому, руку. Спиридон пожал ее — твердую, но теплую, родную. И не сдержался, прижался к отцовскому длинному зеленому пиджаку, пропитанному запахом кожи, махорки и сена… Стремительно повернулся и почти побежал к лесу, унося с собой эти запахи. Уже в лесу оглянулся, махнул рукой и скрылся в зарослях…

…Дороги, тропинки, просеки, села, хутора… Сколько миновал их Спиридон! Уже почти без запинки рассказывал встречным свою историю. Уже даже сам верил в выдумку. Для ночлега выбирал хату, которая победнее — в бедных хатах живут семьи, которые принимают близко к сердцу чужую беду, потому что сами горе мыкают… Просыпался утром — и опять нужно было натягивать чуни с пропитанными потом портянками, заскорузлую от снега, дождя и ветра фуфайку. Ветер бросал ему в лицо горсти раннего снега или пригоршни грязного осеннего дождя. Чем дальше, тем гуще и длиннее становились леса…

Постепенно приближалась Грива…

…Голодный, уставший до предела, Спиридон еле брел вечером по селу Карасин. Кое-где из дымоходов струился дым. Спиридон не столько видел, сколько чувствовал его жадными ноздрями. Он уже облюбовал одну хату, как вдруг из-за угла нетвердой походкой вышли двое мужчин в черном. Полицаи… Они брели посредине раскисшей улицы и горланили песни, каждый свою. Спиридон прижался к изгороди.

Полицаи остановились. Пошатываясь, подошли к нему.

— Ты кто такой? — спросил один из них заплетающимся языком. — Почему властей… испугался? А?