Михаил Алексеев - Пути-дороги

– Забраться с пушками выше облаков! Снилось ли это вам, господин лейтенант, вам, бывшему офицеру горнострелкового полка?! - продолжал Мукершану, снова переводя взгляд на побледневшего боярина. - А вы знаете, кто командует этой советской батареей? Парень, совсем молодой парень, ваш, наверное, ровесник. Я вчера познакомился с ним. Славный малый. Его зовут Гунько. Офицеры из нашего корпуса, артиллеристы, не верили, что Гунько поднимется со своей батареей на эту вершину. И знаете, что ответил он им на это? Он сказал: "Нам многие иностранцы не верили. Сначала они не верили, что мы построим в своей стране социализм... Мы его построили. Потом не верили, что мы сможем отстоять Сталинград. Мы его отстояли. А как мы там сражались, вам расскажут ваши же соотечественники из кавалерийского корпуса генерала Братеску, когда вернутся из плена на родину. Наконец, нам едва ли верили, что мы придем сюда, вот в эти горы. А мы, как видите, пришли". Представьте себе, господин лейтенант, наши офицеры не нашлись что ответить ему.

Взводный Лодяну слушал Мукершану, чувствуя, как в его груди дрожит, рвется на волю нетерпеливое желание подойти к этому человеку и обнять его. Он знал, что румынских солдат и командиров всегда разделяла невидимая черта скрытой, с трудом сдерживаемой ненависти и неистребимого недоверия: солдаты не любили своих командиров, хотя глубоко прятали это в своих сердцах. Лодяну сейчас было приятно от сознания того, что в отношении к Мукершану это чувство у него и у солдат его взвода заменяется другим - счастливой доверчивостью, горячей симпатией, подлинной привязанностью.

– А вы слышали, господии Мукершану, какое указание дало правительство нашему корпусу? - вдруг спросил Штенберг, обращаясь одновременно и к Мукершану и к Лодяну с очевидной целью одним ударом сразить обоих своих противников. - Не слышали? В таком случае вам следовало бы помолчать...

– О каком правительстве вы говорите? - спросил Мукершану.

– О румынском, разумеется, - молодой боярин оживился: он заметил беспокойство во взгляде Мукершану. - Вам должно быть известно...

– Так какие же распоряжения дало правительство?

Штенберг взял обоих командиров под руки и отвел в сторону.

– Есть строжайшее указание: не допускать общения наших солдат с советскими...

– Это почему же? - удивился Лодяну, которого эта весть, по-видимому, совершенно поразила. Он давно уже облачился в комбинезон советских танкистов и с гордостью носил на своей пилотке красную звезду, подаренную ему Громовым. - Почему? - глухо повторил он.

– Вы наивный человек, Лодяну! - сказал боярин, шевеля усиками.

– Не хотите, чтобы наши солдаты... как это вы говорите... "заразились коммунизмом"? Напрасно надеетесь, господии лейтенант, - возразил Мукершану. - Нe знаю, получится ли вот из Лодяну коммунист, но честным румыном он хочет быть. A быть честным - значит жить для румынского народа, который больше всего нуждается в дружбе с русскими. А это ведь и значит - быть вмеcте с коммунистами! Свет идет с востока. Это сейчас понимают миллионы.

– Стало быть, вы не доверяете нашему правительству?

– Нет. Я не могу верить людям, которые спокойно жили при фашистской диктатуре Антонеску.

– Но они были к ней в оппозиции. И между прочим, вы, как старый подпольщик, это хорошо должны знать! - лейтенант поджал тонкие бледные губы, сощурился.

– Оппозиция Маниу и Братиану, например, ничуть не более как дымовая завеса. Возможно, им нe очень нравились немцы, в чем я, впрочем, тоже не уверен. Сейчас же они желали бы продать свою страну другому купцу, что побогаче и, возможно, пожаднее...

– Кого вы имеете в виду?

– Американских капиталистов, конечно. Тех самых, о которых вы, господин лейтенант, прожужжали своим солдатам все уши, захлебываясь от восторга, хотя вам, в ком течет прусская кровь, это не к лицу... Видите, мы уже не такие наивные люди, как вам показалось.

Сказав это, Мукершану собирался уйти. Но Штенберг остановил его.

– Нет уж, извольте выслушать меня до конца! Что ж вы хотите, чтобы у нас была советская власть?

– Я не вижу в ней ничего плохого, - спокойно ответил Мукершану. - Я не помещик, чтобы бояться народной власти...

Штенберг резко повернулся и первым побежал к солдатам.

– Через полчаса атака. Русские торопят! - крикнул он, делая особое ударение на последних словах.

Но атаку отложили. Роту Штенберга на короткое время выводили в тыл, в небольшое венгерское селение, на пополнение.

Боярин радостно встретил это распоряжение генерала Рупеску.