Франко Праттико - Перчинка

Дойдя до большой залы, капуцин остановился и некоторое время стоял неподвижно, оглядываясь по сторонам, очевидно пораженный темнотой и тишиной, царившими в подземелье. Перчинка неслышно подкрался к нему и остановился рядом. На темной лестнице у входа он не узнал его, но теперь благодаря призрачному свету луны, проникавшему в подземелье сквозь щели и трещины в потолке и озарявшему пучки травы, росшей в промежутках между камнями, он разглядел темную рясу и белую бороду монаха.

— Падре!.. — пролепетал пораженный мальчик.

Что нужно здесь этому монаху? За всю свою жизнь Перчинка ни разу не видел среди развалин ни одного из них.

Правда, он несколько раз заходил в жилую часть монастыря, чтобы попросить тарелку супа, но решался появляться там только в том случае, если уж совсем помирал с голоду. Объяснялось это тем, что мальчик отнюдь не питал симпатии к обитателям монастыря, которые, прежде чем налить ему полтарелки холодного супа, норовили напичкать его душеспасительными наставлениями. Кроме того, они никогда не упускали случая за свою щедрость использовать его на побегушках, посылая с поручениями то в один, то в другой монастырь. Поэтому мальчик старался как можно реже попадаться им на глаза, и не удивительно, что сейчас монах не узнал его.

Услышав возглас Перчинки, капуцин повернулся, как на пружинах.

— Кто ты такой? — спросил он.

— Меня, зовут Перчинка, — жалобно протянул мальчик, — я тут сплю, потому что у меня нет дома.

Капуцин не обратил никакого внимания на эту литанию. [7] Литания торжественная церковная служба у католиков. В переносном смысле значит канитель, нескончаемые жалобы.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал он. — А теперь скажи, где же все остальные?

— Кто — остальные? — с притворным удивлением спросил мальчик.

— Не прикидывайся дурачком, — строго проговорил монах.

Он все еще тяжело отдувался, но, как видно, больше от пережитого страха, чем от усталости, потому что пройти ему пришлось всего несколько шагов.

— Я не знаю, отец мой, кого вам нужно, — с самым невинным видом пробормотал Перчинка…

— Мне нужны люди, которые здесь скрываются, — сердито ответил монах. Патриоты, вот кто мне нужен.

Это слово родилось всего несколько дней назад, но его уже с гордостью произносили все жители Неаполя, для которых в этом слове слышался отзвук героической эпохи Рисорджименто. [8] Рисорджименто — движение итальянского народа за объединение и национальную независимость Италии, начавшееся в первой половине XIX века и закончившееся в 1870 году образованием единого итальянского государства Патриот — это тот, кто боролся против немцев и фашистов. Защищая свой город против иностранного владычества, неаполитанцы словно впервые за много лет обрели родину.

Однако Перчинка был слишком недоверчив, чтобы сразу растрогаться, услышав это слово.

— Я ничего не знаю… — по своему обыкновению, плаксиво затянул он.

— Нельзя терять ни минуты, — оборвал его монах и, скрестив руки, добавил:

— Дон Доменико…

— Что дон Доменико? — с живостью спросил Перчинка, забыв на минуту о своей роли.

— А то, что он сейчас в немецком штабе, вон там, над нами, — ответил капуцин, подняв палец кверху, — и ведет переговоры с немецким лейтенантом. Он сказал, что здесь, у нас в подземелье, настоящее логово бунтовщиков. Я сам это слышал, потому что комната лейтенанта как раз рядом с моей. Я стоял и молился, но перегородки такие тонкие, что… — Тут монах замялся и, если бы не темнота, Перчинка, наверное, увидел бы, как покраснел старик, произнося эту ложь. — Ну, одним словом, я слышал, и всё тут, — с сердцем закончил он, видимо рассердившись на себя за свою слабость. — Так вот, дон Доменико сообщил, что сегодня сюда то и дело входят какие-то мужчины и мальчишки…

Он сказал правду. Весь вечер ребята без устали сновали между Винченцо, который вел наблюдение, и развалинами, передавая все нужные сведения о силах немцев.

— Вон оно что! Так это был дон Мими! — воскликнул вдруг в темноте чей-то голос.

Перчинка сразу узнал голос полицейского комиссара. Монах подскочил как ужаленный.

— Что это? — испуганно пролепетал он.

— Не бойтесь, отец мой, это я, комиссар, — успокоил его полицейский. Я тоже скрываюсь здесь. Но прошу вас, расскажите мне…

Капуцин облегченно вздохнул и уже готов был заговорить, когда со свечой в руке, бросавшей вокруг слабый свет, появился Марио в сопровождении Сальваторе и калабрийца.