Сергей Скрипаль - Афган

– Всем назад, выходи строиться!

Это был советский патруль, которого вызвал хозяин...

Пашку вывели из лачуги. Он зажмурился от яркого света и шатнулся назад. Его чувствительно саданули под ребра стволами винтовок два сопровождающих. Повели Пашку в центр кишлака, где уже собирались люди. Неторопливо шагали седобородые старики, опираясь на палки, семенили женщины, разглядывая путь сквозь густую сетку паранджи, бежали дети, визжа и крича, взмучивая пыль улицы босыми ногами. Пашку привязали веревками к дереву. Взрослые стояли в тени дувалов, не обращая внимания на пленного шурави. Пацанята тут же воспользовались этим, и в него полетели камни, больно обдирая ноги. Один угодил прямо в глаз, рассек кожу, и кровь потянулась по его лицу первыми струйками. Увернуться от камней не было никакой возможности. Пленник только зажмурил глаза, чтобы их не выбили. Установилась тишина. Пашка открыл заплывшие глаза. Спиной к нему стоял вооруженный человек, опоясанный крест-накрест ремнями, он что-то говорил жестким, хрипло-гортанным голосом. Все внимательно слушали его и только согласно кивали головами. Даже детишки посерьезнели и с восхищением следили за скупыми жестами говорящего человека. Пашка мучительно пытался поймать, уловить знакомые слова, чтобы расшифровать смысл сказанного, хотя и так было понятно, что говорят о нем и что ничего хорошего это ему не сулит.

Когда говоривший умолк, на площадь вынесли два трупа. Пашка сразу узнал в них тех двух пацанов, пытавшихся его заарканить, и которых он убил. Рядом с трупами бросили автомат.

К Пашке подошли двое. Тот, который говорил, ударил Пашку кулаком в лицо и что-то прокричал. Другой – молоденький, худенький быстро и легко перевел на чистый русский язык, с небольшим акцентом:

– Твоя работа?

Пашка, не удивившись родной речи, кивнул головой. А какая разница, его или не его рук дело? Конец-то все равно один.

– Тогда тебя расстреляют или зарежут, – самостоятельно сказал переводчик.

Пашка криво ухмыльнулся окровавленными губами. Вооруженный опять подскочил, ткнул кулаком в живот и, разъярясь, начал молотить солдата увесистыми ударами в лицо, в грудь, в живот. Пашка захлебнулся кровью, закашлялся, сплюнул выбитые зубы и ударил ногой в пах налетавшего на него человека. Удар оказался не сильным, но от неожиданности нападавший упал. Потом он вскочил, завизжал страшно и опять кинулся на шурави. Дальше Пашка ничего уже не помнил, очнулся в знакомой каморке. Все тело ныло, рваные раны саднили и кровоточили, голова кружилась, тошнило, хотелось пить. Пашка приоткрыл больные веки и увидел сидящего перед ним переводчика. Тот увидел, что русский открыл глаза, наклонился к нему и начал тоненькой струйкой лить воду из медного кувшина ему на голову. Пашка жадным ртом ловил холодные струйки, и силы постепенно возвращались в его избитое тело.

– Есть хочешь? – негромко спросил афганец. Пашка отказался.

– Ты откуда язык наш знаешь? – спросил он у переводчика.

– В Союзе в институте учусь. Сейчас на каникулах, – ответил тот.

– Ну, ты даешь! – удивился Пашка.

– А что делать. Ведь все же знают, что я в Союзе учусь. Можно, конечно, на каникулы там остаться, но тогда здесь всю семью вырежут. Вот я и езжу сюда на лето, переводчиком у них служу, – тяжело вздохнул парень.

– А где в Союзе учишься? – поинтересовался Пашка.

– В Ставрополе...

– Где-е-е-е?! – удивленно протянул Пашка. – В педе, что ли?!

– Да. А ты что, оттуда?

– Ага. С юго-западного. На Доваторцев живу... жил.

Помолчали.

– Может, к твоим зайти. Записку напиши, – засуетился афганец. – Меня зовут Фарух.

– Да пошел ты, – ответил ему Пашка и замолчал, ушел в себя, замкнулся.

Фарух пытался его разговорить, но тщетно. Встал, потоптался немного и вышел из домишки, заперев за собой дверь.

Ночью налетели ураганом вертолеты, разбомбили, разнесли в клочья кишлак. Следом прошла, прочесывая, пехотная рота. Тяжелораненого Пашку отвезли в Кандагар, а оттуда в ташкентский госпиталь. Комиссовали.

Идет однажды Пашка по улице Морозова, изуродованную ногу, прикрытую джинсами, подтягивает. Вдруг мелькнуло в толпе студентов, идущих к институту, лицо такое знакомое, смуглое, нос горбинкой.

– Фарух! – выкрикнул Пашка мгновенно всплывшее имя афганца-переводчика.

Фарух оглянулся, побледнел, узнавая Пашку, и кинулся на другую сторону улицы.

– Во, дурак! – удивился Пашка.

...День-тень... тень-день... День-то, конечно, есть, а вот тень... Тени, естественно, нет. А почему естественно? Да потому, что пустыня вокруг на сотни километров. Солнце желто-раскаленной сковородкой пышет злобой, плюется яростными протуберанцами, пытается растопить, заживо изжарить все живое, что находится под ним, на его территории. Так оно беснуется днями, неделями, месяцами. Но человек привыкает ко всему, только целый день в голове настойчиво звенит один нудный мотивчик, на любую мелодию накладывается: «...День-тень... Тень-день...», а хочешь наоборот: «...День-день... Тень-тень...» или «...Тень-тень... день-день». Нудно? А что еще делать? Пост в песках, наверное, выдумала святая инквизиция. Вроде бы и не лишают жизни человека, а он сам доходит «до ручки». Что такое пост в песках? Да то же самое, что «блок» в горах. Это ямы в песке, края которой политы водой, чтобы песок не стекал вниз, не заставлял работать под солнцем. Достаточно сказать, что куриное яйцо, сунутое в песок, через три минуты спекается насквозь. Ребята сами эксперимент проводили. Где, какими способами достали этот дефицит – одно-единственное яйцо, – никому неведомо. Да это и не важно. Важен результат опыта – подтверждение размышлений, расчетов. Ну, ладно, хватит о яйце.