Андрей Марченко - Терракотовые дни

Да что там — прошло совсем немного времени, и эту песню запел противник. Вероятно, понравился мотив, и многие тянули ее, не вникая в слова. Английским солдатам делали выговоры за то, что они поют песню противника. Но все закончилось тем, что некто Томми Коннор сделал перевод. Был он на строфу короче, за счет чего чуть менее мрачным.

Вообще же, песню перевели на сорок два языка. Как это не забавно, но и на идиш…

Не надо кривить скулу — советские солдаты тоже ее слушали, пели. В военные трофеи попадали не только машины, велосипеды, но и пластинки, фильмы. Музыка.

Шла война — мертвые падали на землю, живые неслись в атаку, отступали. Теряли в снегу валенки и сапоги, друзей и жизнь.

И над всем этим звенело:

Казалось, после войны песню проигравших должно было постичь забвение. Но она, в отличие от армии, оказалась непобедимой.

Отчего?

Вероятно, оттого, что в ней поется о вечном: о любви, о войне. И о том, насколько эти вещи несовместимы. Война и любовь, смерть и жизнь. Ибо вожди уйдут в ничто, обветшает знамя, с полей битв соберут урожай стали и засеют их овсом. И что останется? Только любовь и война. А еще — песня.

Да и сейчас, порой то в кино, то из радиоприемника бьет заблудившаяся во времени радиоволна:

Самолет терял высоту, плохо слушался рулей, кровь заливала глаза.

Отвести самолет подальше — садить в поле или выброситься с парашютом, а там… Там видно будет — в смерть верилось с трудом.

Но вдруг справа на дороге он увидел колонну. Войска — подумал пилот. Даже мысли стали короткими, мелкими, будто осколки.

Пилот качнул ручку вправо — самолет потерял вновь немного высоты и пошел над дорогой. Толкнул ее от себя — высота стала уменьшатся еще быстрей.

И лишь в последний момент он заметил — солдаты, действительно, там были, но они шли по обочине. Услышав самолет, идущие по дороге оборачивались, кричали ему, махали руками, ожидая, что он принесет им спасенье.

Но нет — пилот уже не мог ничего сделать, самолет не слушался рулей и несся с безапелляционностью летящей гири.

Еще мгновенье и он врезался в толпу.

Бывает же такое…

Сознание вернулось к Марику быстро.

Слишком быстро — будто то был сон, не слишком крепкий, не слишком нужный.

Его отец, Зиновий, лежал рядом. Достаточно было одного взгляда, чтоб понять — он мертв.

Отведя уцелевших, солдаты теперь обходили место аварии, достреливая раненых.

Сейчас, — подумал Марк.

Через мгновенье он был на ногах и бежал. Прервав свое занятие, солдаты с удивлением смотрели ему вслед.

Когда он пробежал метров пятьдесят, один вскинул пистолет-пулемет и выстрелил.

Всего один выстрел.

Промах.

Выстрелил второй и тоже промахнулся.

Первый поправил прицельную планку и опять выстрелил. И опять мимо.

Еще выстрел. И еще. И еще…

Когда до леса оставалось всего шагов двадцать, Марик крутанулся вокруг своей оси и рухнул наземь.

Солдаты удовлетворенно кивнули и вернулись к своей работе.

И, как водится, схалтурили.

…Поезд громыхал на стыках. Проносился через спящие станицы, перелетал через дребезжащие мосты над реками, речками, ручьями и просто оврагами. Будил поставленных на них для охраны красноармейцев. Те протирали глаза и проверяли — на месте ли винтовка. И продолжали спать…

На восток поезд шел почти в одиночестве, обгоняя на полустанках поезда с эвакуируемыми машинами, станками — не людьми. Зато навстречу неслись поезда, набитые под завязку солдатами.

В поездах, идущих на запад, пели — иногда весело, иногда не очень… В поезде на восток все больше стонали. В углу вагона бредил сержант: каждую ночь он ходил в атаку почему-то на финский, «миллионный» дот. [12] Как известно, СССР и Финляндия воевали зимой 1939–1940 годов. Затем во время Второй Мировой вели довольно странную "сепаратную" войну. ДОТ, иначе "долговременная огневая точка", скорей атрибут первой "зимней" или финала второй советско-финнской войны. Пожалуй, из всех наций именно финны лучше всех разбирались в фортификации. На Карельском перешейке попадались экземпляры, стоимостью в миллионы марок. Цена огромная — если считать в тех деньгах. А если в жизнях, необходимых для взятия такого сооружения — то вовсе бесценное сооружение.