Вальтер Горриш - Звучащий след

— Ну что за церемонии? Я сам к тебе пожалую, когда ты и не будешь меня ждать. — Исхудалое лицо Ахима просияло. — А почему бы мне не навестить тебя, в самом деле?

Неужели он все еще верил, что в Германии свергнут нацистов? Или может быть? У меня мелькнуло внезапное подозрение, и я сразу перевел разговор на Нетельбека. Хотя я всей душой желал, чтобы Ахим и его группа поняли бессмысленность своего сопротивления, но думать, что они сдадутся, было неприятно. Неужели они уступят на радость Нетельбеку и «профессору»? Ахим и Мюллер? Эти орлы среди стервятников! Я почувствовал, как у меня мороз пошел по коже.

— С медицинской точки зрения, — сказал Ахим, — Нетельбек болен: помешательство на почве голода. Все его мысли сосредоточены только на еде, а эта мысль прожорливей голодного волка, она пожирает все другие. Но без мыслей нет человека. Остается только…

— Пес, как говорит Мюллер, — прервал я его.

Ахим раздумчиво пощипывал заросший щетиной подбородок.

— Уж Мюллер за словом в карман не полезет, — усмехнулся он и посмотрел на меня с таким же удовольствием, с каким только что смотрел на недостроенный барак.

— Нетельбека мог бы оправдать разве что голод — это стихийное бедствие и человек не властен над ним, — продолжал Ахим поучительным тоном. — Но этак и Гитлер — стихийное бедствие. И Нетельбек пытается этим аргументом оправдать свое предательство. А ведь человек становится человеком только в борьбе со стихией. Истинная причина болезни Нетельбека — это неверие в грядущий мир между народами.

Значит, Ахим и его единомышленники вовсе и не помышляют сдаваться? Разочарованный и в то же время довольный, я вздохнул с облегчением.

Мы пошли дальше, вскарабкались по балкам наверх, перелезли через беспорядочно нагроможденную кучу досок. Ахим смотрел на них с нежностью.

— Нет, слышал ли ты этакую чепуху? — сказал он, нахмурившись. — Комендант приказал пробить все окна на южной стороне. Лечение при помощи света — это при температуре в сорок градусов у больного, плюс шестьдесят градусов на солнце! Словно тело — это титан для варки кофе. Нет уж, придется мне выбить у старика вздор из головы.

— Смотри, как бы он тебя в карцер не упрятал в наручниках, — одернул я Ахима. — Ведь ты и так вечный козел отпущения.

Обитатели лагеря считали, что раз Ахим врач, значит он и обязан заботиться обо всем на свете. Заболит у кого-нибудь живот — сейчас же шлют за Ахимом. У одного не оказалось зубной щетки, взамен Ахим достал ему кусок мягкой древесины. У другого отвалились подметки от сапог, и он обжег себе ноги в раскаленном песке, Ахим сказал ему, где именно валяется кусок старой автопокрышки. Зато стоило Ахиму раздобыть сигарету, и все тотчас же начали уверять: «У доктора все карманы ими набиты». Да, Ахим всегда находился под перекрестным огнем недоверчивых взглядов.

В ожидании мы остановились у ограды. Схватившись за проволоку, Ахим в нетерпении ее раскачивал.

— Я пойду, — сказал он вдруг, — мне надо посмотреть больного. Кстати, Кортен знает, что его тут ждет старый знакомый.

Он подмигнул мне и ушел.

Встреча с Герхардом разочаровала меня. Он поздоровался со мной коротко и деловито. Мы поговорили о доме и о его родителях, он подробно о них расспрашивал.

— Мне ни разу не удавалось написать им в течение всех этих лет, — пояснил Герхард. — Вот уж вернусь домой, тогда старик сможет распрощаться с молотком, а мать — со швейной машинкой.

— Так и передать им? — спросил я. — Я ведь очень скоро буду дома.

— В окопах, хочешь ты сказать.

Я поднял глаза и увидел расстегнутый ворот его фланелевой рубашки. И под ним на два дюйма повыше сердца — круглый рубец с неровными краями.

— Память об Испании, — сказал Герхард. — Смотри, не повезет тебе, вот и пробьет на дюйм поглубже.

— Ты что ли будешь стрелять в меня?

— В тебя? Никогда, но… — он запнулся.

— Что — но?..

Он вдруг побледнел.

— Но всякого, кто вздумает мешать мне помочь старику, ни в чем не повинному, кроме…

— Кто первый выстрелит, у того больше шансов, — перебил его я.

— Передай привет моим родителям, — оборвал Герхард наш неприятный разговор.

Лежа вечером на своей циновке, я все еще думал о нашем свидании. Обе двери барака были открыты настежь, ветер нес к нам солоноватый запах влажных испарений. Я неподвижно уставился на балки над головой.

«Неужели отказ от тысячи франков, на которые, если только разумно обойтись с ними, можно наесться досыта, действительно способен изменить человека?» — размышлял я. Но разве я изменился после того, как передал Ахиму деньги? И в первый раз я ощутил, что Ахим и его друзья прочно и навсегда вошли в мою жизнь.