Вальтер Горриш - Звучащий след

В этот миг Ахим словно очнулся. Он наклонился к Мюллеру и стал что-то говорить ему — сначала медленно, потом все быстрее. Матрос приподнялся на носках. Сейчас он кинется на меня. Но тут Мюллер бросил резко и отрывисто:

— Джеки!

Я дал Джеки напиться из своей банки. Гроте мог бы это подтвердить, его здесь нет. Джеки и Мюллер двинулись к матросу. Скорей же, скорей, что вы ползете, как улитки. Не видите, что ли: матрос поднялся на носки, готовясь к прыжку.

«Профессор» как бы между прочим заметил:

— А у Ябовского тоже есть сердце, даром, что еврей.

— Скажите пожалуйста! — воскликнул Джеки.

— Врет «профессор», все врет! — завопил я.

В эту секунду матрос проскочил между Джеки и Мюллером и бросился на меня. Я увидел его занесенный кулак, успел наклонить голову, и удар пришелся мне по плечу. В ту же секунду Джеки и Мюллер подхватили меня под руки и втянули в барак.

— Не хнычь, — сказал Мюллер. — Расскажи лучше, как это все получилось? Сначала продал Бобби, а потом ходил — кости для него клянчил?

Я молчал, не зная с чего начать.

— Ты как-то рассказал нам о своем Бибермане. Может, все это по той же причине? — Мюллер засунул руки между колен и принялся растирать свои бугристые ладони.

— Ну что ж, давай попробуем разобраться, — сказал он, подождав немного.

Я рассказал ему все по порядку. Он слушал меня не прерывая. Лицо у него было изможденное, посеревшее. Я никогда больше не видел его таким. А вечером Мюллер поговорил с матросом, и того сразу словно подменили. Теперь вот он готов даже пачку своих «Фифти-фифти» со мной раскурить, только бы я согласился выслушать его историю.

Передо мной в темноте зажглась яркая точка — сигарета.

— Я и коробок спичек нашел, — сообщил матрос.

Он опустился рядом со мной и дал мне прикурить.

— Выкладывай свою историю, — сказал я.

— Не так-то это просто, — пробурчал матрос, раскуривая сигарету. Наконец она разгорелась, и казалось, огонь ползет к его чуть освещенному рту.

— Попробуй-ка размотать бухту троса, если не знаешь, где его конец. А ведь с годами мы теряем нить и собственной жизни. Как, скажи, получается, что мы нередко хватаем за горло честного человека, а ради подлеца какого-нибудь из кожи вон лезем? Ты это знаешь?

— Нет, — ответил я, — но какое это имеет ко мне отношение?

— А вот погоди, увидишь, — раздумчиво протянул матрос.

— Это случилось еще в начале нашего века. Жил-был в одной деревне в Норвегии, на берегу фиорда мальчишка. И больше всего он гордился своим новым вельветовым костюмом — черные штаны в рубчик и такая же куртка. Так вот, тот самый костюм стал для него причиной бесчисленных унижений и мук. Как только в доме кончались деньги, мальчишка относил свой костюм к лавочнику Ольсену, а тот брал его в заклад и отпускал ему продукты. Мать мальчика и в глаза не видела ни одного еврея. Но она внушила сынишке, что Ольсен жадный еврей, без стыда и совести, который только и норовит отобрать у ребенка последнюю одежонку. Наконец парнишке исполнилось четырнадцать лет и его отправили в море. К тому времени он уже и думать забыл про свой костюм. Но однажды по пути в Австралию — мальчонка плавал на трехмачтовом паруснике — возле Сантандера один из матросов сломал ногу. Его высадили на берег, а вместо него на корабль взяли молоденького парнишку. Нелюдимый был он какой-то, необщительный. В свободное от вахты время новичок часами лежал на палубе и глядел в небо. Ну вот, Мак О’Брайн, рыжий косматый ирландец, тоже поглядел как-то в небо — не обнаружил там ничего нового и давай придираться к новичку. Дескать, больно уж странный он. И солонину в рот не берет, которую команда изо дня в день получает. Впрочем, удивительного в этом ничего не было. Солонина протухла еще в Сантандере, мы там вскрыли первый бочонок. Но как этому парнишке удавалось кормиться одними сухарями, этого никто из нас в толк взять не мог.

Матрос протянул мне еще одну сигарету.

— На экваторе попали мы в штиль и застряли. Жарища, тоска зеленая. Ну да это бы еще полбеды. С ума сводил невыносимый сладковатый запах гнилой солонины. Он полз из трюма, пропитал всю палубу, от бака до юта, и даже нашу одежду. Дошло до того, что мы были уже не в силах переносить даже запах друг друга. Через неделю у Мак О’Брайна начались галлюцинации, и он ни за что ни про что всадил свой нож в плечо судовому плотнику. И началось! Что ни день, то побоище. А кому удавалось избежать драки, так того донимали чирьи, да такие, что после них оставались дыры величиной с добрый кулак. Плотник утверждал, что все это от гнилой солонины, и винил во всем нашего старика капитана. Это он, скряга этакий, превратил жизнь команды в ад. Но старик твердил, что все это вранье. На всех морях известно, что он матросам отец родной. Он и сам ума не приложит, как могла протухнуть солонина. А вот еврея, — сказал старик, — он действительно взял на борт в первый раз. Он выпустил клуб сигарного дыма прямо в лицо новенькому и скрылся в своей каюте.