— Ну вот… Я пошел. Бывайте. Ни пуха вам, ни пера…
Тяжело выбравшись из пулеметного окопчика, он пополз, хоронясь то меж грядок, то в кустарнике, на свой НП — к груде закопченного кирпича; это все, что осталось от чистенькой украинской хаты, — разбитая печь и рухнувшая труба. Возле нее глухо стонал немолодой уже боец, из ополченцев. Он сидел, прислонившись спиной к остаткам печи, — глаза странно спокойные, двухнедельная щетина, на животе трофейный автомат, — изредка приговаривая по-бабьи, уважительно, с надрывом:
— Ho-оженька ты моя, но-оженька…
Рядом с ним стоял сапог с аккуратно срезанным до половины голенищем.
Старшина узнал бойца. Он пристал к батальону на речке Синюхе. Занесло его сюда, как он утверждал, из-под Киева. И ему никто не верил. Шутка ли! Но он все твердил, что говорит истинную правду. Севернее Богуслава их часть попала между двух танковых колонн, и фашисты гнали их на юг.
Воевал этот боец как полагается, с душой. Однако сегодня сплоховал. Когда комбат вызывал добровольцев, этот оказался в числе воздержавшихся. Даже глаза отвел. Может, дети у него, жена хорошая?.. Боец — не трус. Нет уже в батальоне трусов. Просто не все люди одинаковы. Один готов тысячу раз рискнуть жизнью в надежде, что есть все же шанс выжить. А ежели даже и наверняка… Вот парнишки, так те наверняка… Хотя и они небось надеются. Молодо-зелено… Должно быть, у каждого есть свое понятие о том, что наверняка, а что — нет.
— Хороший дядька, — сказал Вилька, как только старшина отполз.,
— Человек. Ему бы подсыпать грамотешки — в генералы производи, — согласился Юрка.
Глеб после раздумья:
— Чудаки. Дело не в петлицах. Здорово нас генерал разлохматил, а? Уря-а — и нет батальона! А этот… Умный мужик. Прижимистый.
С большака свернула большая крытая машина. Она покатилась по дорожке, волоча за собой хвост пыли. Остановилась возле танков. Через минуту-другую послышался громовой хрип, треск, и вдруг на всю округу разнеслось:
Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда…
— Все ясно, — оживился Юрка. — Агитация унд пропаганда.
Шальной Вилькин глаз заметался в орбите: — Ну прямо как в ресторане. Вот только меню почему-то не подают.
— Дураки, — с чувством произнес Глеб. И так и осталось неясным — кто дураки: его товарищи, острящие ни к месту, или те, кто завел пластинку.
Песня смолкла. Вновь хрип и треск, затем — громовой голос, лишенный живых интонаций:
— Красные солдаты! Красные солдаты! Ваше сопротивление бессмысленно. Бросайте оружие. Ваша армия не существует. Через две недели падет Москва. Подумайте о своих семьях. Непобедимая германская армия раздавит вас. Даем пять минут на размышления. Помните: наш штурм — ваша смерть.
Из репродуктора разлилась шустрая песенка, которая, по замыслам фашистских пропагандистов, особенно ярко рисовала все прелести капитуляции. Динамик надрывался голосом Лещенко:
У самовара я и моя Маша,
А на дворе совсем уже темно…
Кончилась пластинка — новая песня, такая милая, родная песня:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой,
Выходила на берег Катюша…
У Глеба вдруг сморщилось лицо, брызнули крупные слезы.
— Катя!.. Катя… Я вам покажу Катю… — он рванулся к пулемету.
— Стой!.. Балда! — Вилька и Юрка навалились на Глеба, отдирая его пальцы от рукояток «максима». — Комбат кокнет, раскроешь… Стой, сумасшедший.
Глеб упал ничком на дно окопчика, рваная гимнастерка трепетала.
— Катя… Катя… У, гады… вашу мать!.. Катя…
Наконец он утих. Тяжело дыша, Вилька и Юрка в открытую размазывали по щекам слезы. Вместе с грязью.
Со дна окопчика приподнялся Глеб. В глазах его, зеленых, больных, мерцала ненависть. Он сказал тихо:
— Поклялись отомстить за Катю?
— Сделаем, — Вилька вздохнул.
— Ну чего, чего они не прут, паразиты!..
И они поперли..
Танкист со шрамами на лице так тогда и не забрался в башню. Атака сорвалась. Крохотный кусочек металла, износившийся в походе, отказался служить войне. Чтобы, заменить его, требовалось время.
— Придется атаковать с одним, танком, — сказал гауптман.
— Это исключено, — возразил майор, закуривая сигарету. — Я головой отвечаю за своего подопечного, «за славного мальчика», как — изволили выразиться. Потерпите, гауптман, часом раньше, часом позже…
— Не до ночи же мне с ними возиться.
— Послушайте, гауптман, оставьте их в покое, дайте спокойно унести ноги. Ну что за честь убивать полуубитых? Их прикончат другие.
Читать дальше