Иван Толмачев - В степях донских

И старенькая, собранная по винтику, латаная-перелатанная машина, изрешеченная пулями, осколками, мчалась туда, где нависла опасность, колесила по степи, сея смерть среди белогвардейцев.

После неудавшейся кавалерийской атаки в лоб, командование противника бросило около двух конных полков в обход наших флангов. Главный удар они по-прежнему наносили на участке Морозовского полка, занимавшего возвышенность на подступах к Кривомузинской. Создалось крайне тяжелое положение: красноармейцы выбились из сил, раненые, наспех сделав перевязку, продолжали отстреливаться. Поднявшееся в зенит солнце палит немилосердно, нет воды, и доставлять ее некогда.

Пьяные, обозленные неудачей белоказаки лезут на окопы как одержимые. Их становится все больше и больше. Подошли свежие подкрепления, и Анисим Харченко с тоской смотрит туда, где находятся тылы, где потные, усталые люди спешат уложить последний камень в долгожданный мост. В эту минуту ему кажется, что можно без ущерба для дела снять — найти где угодно! — десяток-другой бойцов и прислать ему на подмогу. Ведь еще атака, другая и — не выдержат люди, попятятся. Есть же предел силам человеческим! Положив полевую сумку на колени, он бегло бросает каракули на грязный клочок бумаги: «Братуха, помоги, а то крышка. Анисим».

Его родной брат Николай Васильевич Харченко — командующий всеми Морозовско-Донецкими войсками находился в это время в полуверсте от окопов, на кургане. Получив записку, пробежал ее глазами, в волнении сдвинул на затылок фуражку, кинул к глазам бинокль. Но и без бинокля видно — в расположении батальона Анисима творится что-то невообразимое. Отсюда, с кургана, все кажется какой-то нелепой игрой: люди бестолково мечутся по выжженному полю, над желтой мережкой окопов то часто пыхают сиреневые дымки залпов, то неожиданно, словно из-под земли, появляются из траншеи фигурки и бегут, бегут куда-то, размахивая руками, сверкая штыками. Он-то понимал, что это значит. Но чем же помочь? Нечем. Все уже брошено в бой. И отказать нельзя: если уж Анисим запросил помощи — значит, у него худо.

Николай Васильевич решает направить на помощь оставшуюся при штабе роту молодых бойцов. Она сформирована из добровольцев. В бой их не пускали, а просто считали учебной командой. Но теперь дошла очередь и до них.

Анисим еще издали заметил, кто идет ему на помощь, и в отчаянии махнул рукой: «Лучше бы не присылал!»

Испуганно озираясь, кланяясь каждой пуле, они гурьбой вывалили из ближней балочки и, увидев окопы, направились к ним.

— В цепь, рассредоточиться... перебежками! — распоряжался Харченко.

Подбежал к передним, оглядел бегло, и сжалось сердце щемящей жалостью: «Народ необстрелянный».

Прибывшему пополнению приказал залечь в стороне, а сам побежал к окопам — решил обойтись своими силами — будь что будет.

К обеду бой достиг наивысшего напряжения. Левый фланг Морозовского полка стал отходить. Туда немедленно прибыли Ворошилов, Щаденко, Руднев. Подоспела вызванная через Дон кавалерия — три эскадрона во главе с командиром кавполка Исаем Дербенцевым. Он с ходу повел конников в атаку и восстановил положение.

Лишь к глубокой ночи стихли тяжкие отзвуки перестрелки. Люди, измотанные вконец, истомленные жаждой, исколотые, раненые, оглохшие, забылись тяжким сном — падали наземь там, где застал их конец дела, и мгновенно засыпали.

Пластами лежали у душных, пропитанных пороховым дымом окопов, валялись в одиночку на истоптанной, примятой полыни, у пулеметов. Метались в страшном бреду, скрипели зубами, рвали в судорогах задубелыми от винтовок ладонями жухлую степную траву и во сне бросались в атаку, стреляли, кололи.

А между бойцами, словно призрачные тени, ходили полусонные командиры — больше некого ставить на посты.

Ночь не принесла прохлады, и земля по-прежнему дышала зноем, духотой. Изредка колыхнет из низины легкий ветерок-степняк, гоня по простору тошнотный запах успевших разложиться трупов, горечь припаленной солнцем полыни, увядших трав.

Подошел Анисим Харченко, пробасил осипшим горлом:

— Ваня, давай хоть пару пулеметов выдвинем туда, — указал в сторону белоказаков, — а то вырежут подлецы. В темноте с трудом нашел, растолкал одного из пулеметчиков, вывел его вместе с пулеметом вперед окопов метров на двести. За второй лег сам.

Только чуть-чуть забрезжил рассвет — снова закипел бой. И опять до поздней ночи. Четверо суток длилась эта тяжелая борьба. Стонала от орудийных залпов земля, полнилась отчаянными людскими криками степь, по двенадцати — семнадцати раз лезли в атаку белоказаки.