Иван Толмачев - В степях донских

И вот уже разрывы наших орудий гремят в шести километрах от Нижне-Чирской. Заметались белогвардейцы, словно потревоженный муравейник. Пришли в движение главные силы врага, заволновалась контрреволюция в верхнедонских округах — Медведицком и втором Донском. Уже 18 июня войска противника начали переправляться в районе станиц Потемкинской, Есауловекой, Кобылянской, Пятиизбянской и Голубинской на правый берег Дона, некоторые белогвардейские части подтягивались к эшелонам и мосту. На небольшом участке неприятель сосредоточил свыше 25 тысяч казаков, прекрасно обученных, вооруженных до зубов новенькими немецкими винтовками, пулеметами и пушками.

С 19 по 24 июня белоказаки атаковали по всему фронту, стремясь прорваться к эшелонам. В связи с этим командование приостановило наступление наших войск на Нижне-Чирскую, чтобы все силы бросить на отражение нового натиска врага и восстановление моста.

Обстановка с каждым днем становилась все тяжелее. Неприятель продолжал подтягивать резервы, готовясь к решительному штурму.

Но, как это нередко бывает на фронте, в один серый, дождливый день все неожиданно стихло: умолкли орудия, перестали шить свои бесконечные строчки пулеметы, даже вражеские окопы и те вроде опустели.

— Что бы это могло значить? — говорили бойцы.

Противник, конечно, не думал отходить, и успокаиваться мы не имели права. Командование своевременно предупредило нас об этом.

— Не зря они притихли, — сказал Ворошилов командирам. — Надо ждать новой пакости. Не иначе наступление задумали. Но где, на каком участке начнут — вот что надо установить.

Он решил сам пойти в разведку. У штаба уже пофыркивал приглушенно броневик, в нетерпении били копытами землю полсотни коней. Окинув быстрым взглядом промокших кавалеристов, Ворошилов приказал им остаться на месте.

— Слушай, Климент Ефремович, — обратился Николай Руднев, — охрану советую взять. Дорога скверная, машина ненадежная, всякое может быть.

Руднев осмотрел броневик, постучал сапогом по шинам.

— Бензин плохой, а шины и того хуже.

Ворошилов только пожал плечами, уверенно махнул рукой — мол, не впервые.

Разбрызгивая грязь, броневик покатил по прибитой пыли станичной улицы и вскоре исчез за поворотом. Подумав, Руднев все же приказал конному отряду следовать за машиной.

— Нагнать и идти на винтовочный выстрел, — приказал командиру.

Проехав окопы Морозовского полка, броневик тронул вдоль фронта. Дождь перестал, и бойцы с интересом следили, как по росистой полыни стремительно катит машина. Провожали ее любовными взглядами: каждый знал — в ней Ворошилов.

Когда машина взобралась на высотку, внизу сверкнул пруд, рядок зеленых верб, а дальше — небольшой, в полсотни хаток хутор. В хуторе большие лужи, ехать тяжелее. Тишина улицы поражала, и шофер уже подумал сказать об этом Ворошилову, когда неожиданно за поворотом заметили баррикаду из телег и бревен.

— Это за ночь наворочали, — зло буркнул командир разведки Киселев, — вчера мои ходили сюда — не обнаружили завалов.

— Останови машину и передай конникам, — обратился Ворошилов к нему, — пускай движутся от нас в полуверсте.

Киселев, высунув из дверцы наполовину крепко сбитую, плечистую фигуру, дал знак кавалеристам. Те отстали.

Осторожно объехали заграждение и дальше продвигались тише, ощупью, до боли в глазах вглядываясь по сторонам. Да и ехать быстрее здесь совсем невозможно: узенькая, сжатая высокими плетнями улочка причудливо петляла то вправо, то влево, и шофер с трудом вел машину. Вдруг броневик, натужно ревя, сначала забуксовал, а потом встал — заглох мотор.

— Сели, — спокойно сказал шофер и нажал на ручку дверцы, но Ворошилов, рывком схватив его за плечи, бросил назад.

— Сиди. Посмотрим.

Командир полка Т. Ф. Лукаш равнодушно процедил хриповатым баском:

— Тут их нет. Днем они, как тараканы, по оврагам прячутся.

Но Ворошилов был неумолим — из машины никому не выходить!

Киселев расплылся в улыбке. Его озорные, дерзкие глаза как бы говорили: «Что же, вы сидите, а мне положено разведывать».

Толкнув привычным жестом пальцев лихо заломленную бескозырку, он смело положил руку на рычажок, открыл дверь. И сразу засвистели пули. Не проронив ни слова, Киселев вывалился головой вперед из броневика, и Лукаш едва успел быстро рвануть дверцу на себя, как услышал второй залп.

Климент Ефремович приказал пулеметчику открывать ответный огонь, но тот доложил: