Иван Толмачев - В степях донских

Слезы, сдавившие так внезапно горло, волнение мешали ей говорить. Спеша, комкая слова, рыдая, она стала рассказывать о своей жизни. Это была страстная исповедь униженного, забитого, обиженного человека, которому судьба внешне, кажется, дала все, кроме одного — права распоряжаться собой. И замуж ее выдали не по-людски, против желания навязали человека, которого она не только не любила, но не могла даже видеть. Его знал отец по каким-то темным делам.

Перед той страшной ночью жених ввалился в дом вместе со своей компанией. Пили, орали песни весь день, а вечером пьяный папаша приказал ей идти под венец. Она отказалась. Девушку жестоко избили и силой повезли в церковь.

— Плакала я тогда, бога просила избавить меня от этого страшного человека, — говорила Мария. — Перед вашим приходом он страшное творил на хуторе. Порол людей, жег тех, кто сочувствовал Советской власти, резал мужчин и женщин собственноручно. Как же жить-то с ним? И вдруг пришли тогда красногвардейцы. Все помню, как в тумане, а когда я поняла, что люди добрые избавили меня от муки, бросилась вслед за ними, но не нашла вокруг никого. Думала, никогда не увижу, не отблагодарю. И вдруг сама судьба привела вас в наш дом. Скажите, как же я могла поступить иначе? А вы-то подумали...

И я еще раз пожалел, что сказал такие слова, обидел ее незаслуженно.

Позже Мария Кондратьева вступила в красногвардейский отряд. Работала медицинской сестрой. Стойко и безропотно переносила она все тяготы походной обстановки. Бойцы уважали ее за заботливое отношение к больным и раненым.

Все ожесточеннее, яростнее бои. Все ýже и ýже становится огненное кольцо, опоясавшее земли Донецкого округа.

Сформированные части и отряды Красной Армии держали фронт по рекам Быстрая — Калитва протяженностью в семьдесят пять километров.

Связь с подразделениями осуществлялась слабо. Вооружения не хватало. Мы продолжали считать патроны на сотни, снаряды на штуки. Между тем белоказаки получили от немцев огромное количество оружия и боеприпасов.

Истекая кровью, наши части и отряды с боями отходили к Скосырской, к штабу формирования, а вслед шли по пятам войска противника, грозя замкнуть кольцо окружения.

В связи с этим командование решило с боями выходить к Морозовской.

Глухой ночью, снявшись с позиций, мы двинулись в путь, а за нами — тысячи подвод с беженцами. Никому не хотелось оставаться на растерзание белым.

Лукичевский и Качалинский отряды выступали на рассвете. Чтобы быстрее оторваться от противника, командиры отрядов, братья Николай и Анисим Харченко, договорились в села не заходить и семей с собой не брать. Бойцы хоть и с горечью, но единодушно поддержали это предложение.

С целью обмана неприятеля по селу разожгли костры, а сами снялись, даже не сказав об этом отцам и матерям.

Шли хмурые, задумчивые. Вспоминали родных, оставленных дома в столь опасное время. При входе в село Яново-Чернозубовку разведчики доложили: в хатах белоказаки. Приехали пограбить магазин и дома тех, кто ушел в Красную Армию. Увлекшись грабежом, они увидели опасность только тогда, когда отряды входили в село. Бросая все, кинулись на лошадей и давай улепетывать, но дорогу беглецам перекрыли артиллеристы: это батарея Солдатова открыла огонь, отрезав им путь к спасению. А в это время наши конники окружили село. Некоторые бандиты, пытаясь скрыться, бросились по дворам, чердакам, сараям. Бойцы обнаруживали мародеров и вытаскивали на улицу. Хоть и отвыкли мы от смеха, но тут невольно улыбались, глядя на то, как ловко выволакивали грабителей на свет божий. Особенно запал мне в память случай с начальником оружейной мастерской Александром Сердюковым. Вытащив из скирды насмерть перепуганного белогвардейца, принялся он лупцевать его своими пудовыми кулачищами. Тот жалобно хныкал:

— Братушечка, за что бьешь? Фронтовик я, с германцем воевал, а тут насильно офицеры заставили идти против Советской власти. Братушечка!

— Теперь говоришь — насильно. А грабить, мародерить — тоже принуждали? А из пулемета в нас кто стрелял?

— Не стрелял я, ей же богу не стрелял, — причитал, стуча себе в грудь, казак, — не стрелял!

— Так ты ж пулеметчик? Что ж ты, горохом сыпал, не пулями? Где твой пулемет?

— Что пулеметчик я — верно, а не стрелял. Как только увидел ваших, я, дай боже ноги, побежал к реке, бросил пулемет и ленты в воду. Теперь жалею — новенький он, и патронов много.

Сердюков остановился, вытер пот с лица широченной ладонью, улыбнулся простодушно, подмигнул братве, окружившей его.