Георгий Брянцев - Тайные тропы

— Мало ли тебе что захочется, — спокойно сказал он. Грязнов покраснел, прижал руку к груди:

— Поймите, Никита Родионович…

— Прекрасно понимаю. Но мы оба отвечаем за то, что нам поручено.

Сбиваясь, Андрей принялся с жаром доказывать, что уверен в успехе, что отлично выполнит задание.

— Неужели, Андрей, ты не понял, почему я колеблюсь?

— Да… но почему вы сами… — Андрей оборвал фразу на полуслове и подошел к окну, став к Никите Родионовичу спиной.

— Вижу, что не понял, — сказал Ожогин. Несколько минут длилось молчание.

— Хорошо, Андрей, ты пойдешь с Тризной, — проговорил наконец Никита Родионович, — что с тобой поделаешь. Но это будет твое первое и последнее боевое поручение… Надеюсь, что все сойдет благополучно.

Он подошел к Андрею и крепко обнял его за плечи.

Ночь. Затемненный город кажется вымершим. Ни света, ни человеческой тени. Только снег, снег и снег… Им усыпаны мостовая, тротуары, крыши домов. Он пушистыми комьями лежит на оголенных ветвях деревьев, тянет книзу провода, образует причудливые шапки на верхушках столбов.

Воздух неподвижен и чист. Шаги звонко отдаются в тишине ночи.

Из-за угла выглянул человек. Никита Родионович и Андрей остановились, всмотрелись. Это был Тризна. Поздоровались молча.

— Что нового? — спросил приглушенным голосом Игнат Нестерович.

Ожогин передал содержание беседы с Тряскиной, объяснил расположение комнат в доме на Рыбацком, рассказал, что предпримет Тряскина.

— Надо проникнуть в дом до прихода Родэ, пользуясь тем, что известен пароль, и встретить гестаповца. Кстати, ночной пропуск не забыли? — вдруг заволновался он, зная, что патриоты ходят ночью с поддельными пропусками, изготовляемыми подпольем.

Игнат Нестерович покачал головой, вынул из кармана маленькую яйцевидную гранату и подал Андрею:

— Спрячь. На всякий случай.

— А может быть Родэ уже в доме?

— Я буду это знать, — сказал Игнат Нестерович, — у меня на улице дежурит человек… Ну, пошли!

Тризна свернул за угол.

Андрей торопливо последовал за ним…

А в это время в подвальном помещении Госбанка, где теперь размещалось гестапо, шел допрос.

В углу небольшой, под мрачными сводами комнаты, освещенной керосиновой лампой, на табуретке сидел человек. Обросший, исхудавший, с кровоподтеками под глазами, он выглядел стариком.

Человек молчал. У стола пристроилась Тряскина. Родэ, заложив руки в карманы, медленно расхаживал по комнате.

— Спроси его, — обратился Родэ к Варваре Карповне, — кто ему дал распоряжение впустить ассенизаторов во двор электростанции.

Варвара Карповна перевела вопрос на русский язык. Арестованный равнодушно, не меняя позы, не шевельнувшись, ответил, что такого распоряжения ему никто не давал.

— Значит, сам впустил? — зашипел Родэ. Арестованный утвердительно кивнул. Родэ зло выругался и подошел к столу.

Варвара Карповна опустила голову. Она боялась смотреть в глаза Родэ. Ей казалось, что он прочтет в ее взгляде затаенную мысль, которую она вынашивала эти дни. Сегодня он почему-то особенно пристально и долго смотрел на нее. Тряскиной казалось, что вот-вот тонкие губы Родэ сложатся в злую улыбку и он скажет: «Все знаю, дорогая, все мне известно. Ты хочешь убрать меня… хе-хе… Скорее умрешь ты…» Но Родэ только щурил глаза и молчал. Были минуты, когда Варвара Карповна чувствовала себя близкой к обмороку. «Почему я об этом думаю? Ведь, кроме меня и Ожогина, никто ничего не знает. Разве Родэ может прочесть мысль? Нет, нет… Просто нервы…» Варвара Карповна сжимала губы, старалась отогнать тревожные мысли, но они опять лезли в голову. А что, если сам Ожогин уже выдал ее, пошел и рассказал гестапо обо всем? Тогда конец… Конец. Может быть, даже сейчас же, вслед за этим арестованным…

— Господи! — почти вслух произнесла Тряскина.

— Что ты бормочешь? — спросил Родэ. Сердце у Варвары Карповны замерло.

— Пусть скажет, кто эти ассенизаторы. Пусть назовет их фамилии, — потребовал он.

Варвара Карповна торопливо перевела. Арестованный не знал фамилий ночных гостей и никогда их до этого не видел.

— Сволочь! — прохрипел Родэ, и его худое лицо стало страшным. — Сейчас ты у меня заговоришь!

Став против заключенного, он начал медленно засучивать рукава мундира.

— Мне можно идти? — спросила побледневшая Тряскина и поднялась с табурета.

— Иди! — бросил Родэ. — Зайдешь через десять минут — поедем…

Через десять минут она открыла дверь.