Ян Дрда - Немая баррикада

Григорий не думает об укрытии, не думает о тактике. Он бежит по улице навстречу выстрелам. От дома к дому перескакивают фигуры стрелков. Что они, нападают? Отступают? На мостовую падают человеческие тела с распростертыми руками. Человек, бегущий рядом с Григорием, хватает его за локоть и быстро тащит в сторону, под защиту домов. И сразу же пули начинают щелкать в стены. Немецкий пулемет крошит кирпичи и известку.

Григорий прерывисто дышит, стоя рядом с незнакомым товарищем. Он слышит его слова, непонятные, но все же такие близкие. Многие из этих слов он мог бы понять, если бы было время. Но слух и взгляд Григория прикованы к тому, что происходит на улице. Отступают синие и те, кто в гражданском платье, — рабочие. Наши. Укрываясь в подъездах, они стреляют в ту сторону, откуда прибежали. Из винтовок. Или из пистолетов. Один из них, скошенный пулеметной очередью, падает на тротуар почти около Григория. Григорий с усилием вырывает винтовку из стиснутых рук мертвеца и при этом чувствует еще тепло его пальцев на дереве приклада.

Неожиданно по противоположному тротуару пробегает немецкий автоматчик, эсесовец в пятнистом плаще. Он с явным изумлением замечает на ходу Григория, злобно вздрагивает всем телом и пытается повернуть к нему дуло автомата. Крик смертельного ужаса вырывается из уст незнакомого товарища, стоящего рядом с Григорием. Кто скорее? Григорий стреляет, пуля попадает эсесовцу в шею. С гримасой невыразимого изумления, сделав гротескный пируэт, он, как подкошенный, валится на тротуар. Григорий бросается к его оружию.

Холод железа, крепкого, как ненависть, — мечта самых горьких в жизни Григория дней уже стала действительностью: обеими руками держит он ствол автомата. Лежа на тротуаре позади убитого немца, Григорий одним взглядом охватывает улицу. Наши, бежавшие через сады и дворы, обошли немцев с флангов. Они нападают, швыряя теперь не только камни, плитки мостовой, но и ручные гранаты. Стреляют из окон и ворот. Три мертвых немца лежат на мостовой, совсем близко от Григория. Остальные, перестав быть хозяевами положения, утратили апломб профессиональных убийц и отступают, наталкиваясь на запертые подъезды, а в каждом тупике, куда они забегают, их подкарауливает смерть.

Настало время для контратаки. Григорий Якимчук, как и тогда, первым бросается вперед. Земля гудит у него под ногами. Не мостовая опрятного безыменного города, но измученная родимая земля, наша, наша земля! И повсюду, кругом, за его спиной раздается боевой клич товарищей: старых и молодых, синих железнодорожников, грузчиков с пристани, парней в рабочих куртках Весь город в братском единодушии бежит по приказу Григория. Грозная буря расплаты захлестывает улицу.

Легкая холодная дрожь мгновенно пресекает бег Григория. Словно он налетел лбом на стеклянную стену. Резкий толчок. На миг возникает далекое воспоминание. Мина? Да нет же!

Ведь он бежит все дальше и дальше, радость несет его, легкие ноги уже не касаются земли, а губы навсегда исцелены этим толчком от немоты, и он наконец-то выкрикивает торжествующее победное «ура»!

Было еще далеко до полудня, но отец уже нетерпеливо ерзал и почесывался, сидя за рабочим столом. «Наверное, весна ему покоя не дает», — думает Пепик, но не в осуждение отцу, и, как ни в чем не бывало, продолжает орудовать напильником.

В Праге стало весело. Вчера вечером гестаповцы стреляли, а народ срывал немецкие вывески, кричал «Ура!», «Долой фашизм!», бросая в Влтаву немецкие маршрутные дощечки с трамваев. Пепик был на улице до самой ночи. А когда, наконец, пошел спать, то боялся, что прозевает самое главное, что «ура» загремит по-настоящему, прежде чем он проснется. Но субботнее утро было душное и спокойное, и отец загнал Пепика в мастерскую, словно ничего и не случилось.

Ах, какое несносное, медлительное утро!

Улица Старого Места [4] Старе Место — часть Праги. (Прим. ред.) , где находится слесарная мастерская отца Пепика, живет не торопясь. Только здесь и там бакалейщик или портной стоит на скамеечке перед витриной своей лавочки и смывает немецкую надпись со стекла. Прохожие издеваются над ними: что, проспали вчерашний день? Давно уж пора было смыть, вчера стирали, сегодня, говорят, будут только вешать. Бакалейщик, повернувшись лицом к стеклу, свирепо крутит толстым задом.

Уй, уй — свистит по железу напильник Пепика. Скоро ли? Скоро? Этот вопрос сверлит кудлатую голову мальчика, и он пуще всего боится притти слишком поздно. Вдруг на отцовском столе, где среди напильников, французских ключей и других измазанных инструментов валяются письма и заказы, дребезжит телефон.