Борис Бурлак - Левый фланг

Сегодня Зарицкий отправился к своим ребятам, посмотреть, как они там устроились в новой траншее, отрытой пониже старой, у самой подошвы высоты, а заодно и вручить старшинские погоны Медникову. Перестрелка к вечеру затихла. Немцы, видно, тоже утомились от бесконечных утренних атак, которые успеха не имели. Сегодня, как и вчера, противник вел себя более сдержанно. После обеда он прекратил всякие наскоки, в которых обычно участвовало до десятка танков, и сейчас лишь изредка постреливали дежурные батареи: через каждые три минуты, точно, секунда в секунду, в немецкой стороне слышались хлопки орудийных выстрелов, и вслед за тем на южном склоне черного от воронок холма, в строгой последовательности батарейной очереди, гулко рвались снаряды. Впору сверять часы по немецким огневым налетам: три минуты — очередь, три минуты — очередь. Такой огонь называют беспокоящим. Непонятно — почему, если он давно никого не беспокоил, кроме новичков, с опозданием падавших на землю.

Майор остановился у поворота траншеи, чтобы оглядеть передний край. Закопченное солнце, не дотянув до западного горизонта, опускалось на юго-западе, в той стороне, где находился Балатон. Вдалеке смутно темнел разбитый Секешфехервар. Нет, самого города не было видно, — от него, наверное, не осталось и камня на камне, но месторасположение его угадывалось именно по этой темной окаемке, едва заметной на фоне серого поля боя. Там, в Секешфехерваре, ночной снежок подолгу не залеживался: «ИЛы», как старательные дворники, начинали п о д м е т а т ь улицы и площади до восхода солнца.

Майор невольно прислушался. За поворотом глубокой траншеи солдаты спорили о том, «кому живется весело, всех лучше на войне». Зарицкий сразу же узнал голос Акопяна, который утверждал, что больше всех достается войсковым разведчикам.

— Нет, саперам, — настойчиво возражал ему густой басок. — Недаром говорят, что саперы ошибаются раз в жизни.

— Однако сапер расставит мины и сидит себе во втором эшелоне, зубоскалит от нечего делать с санитарками из медсанбата, а разведчик каждую ночь идет на смерть.

— Все мы по очереди ходим на свидание со смертью.

— Однако…

— Хватит, хватит, старшо́й, — уже примирительным тоном заговорил знающий себе цену бас.

«Да это Медников!» — догадался Зарицкий.

— А по-моему, легче всего на фронте генералам, — вступил в спор не знакомый майору звонкий голос.

— Ляпнул тоже! — возмутился Акопян.

— Постой, постой. Ты видел, как умирают генералы? — спросил Медников.

— Нет, не приходилось, — сказал третий спорщик.

— Вот то-то и оно! А я видел в сорок первом.

— Тогда всякое бывало в окружениях. Рассказывали.

— Тебе рассказывали, а я видел сам. Генерал, он умирает столько раз, сколько гибнет у него солдат в бою…

— Вы хотите сказать, что они за всех переживают?

Медников не удостоил спорщика ответом и ни с того ни с сего спросил Жору:

— А кем у тебя, старшо́й, работал отец в молодости?

— Чистил сапоги лентяям.

— То-то я смотрю на твои, кирзовые, и думаю: откуда у парня выучка? Оказывается, врожденная!

Они засмеялись, и громче всех Жора Акопян. Потом Медников заговорил глуховато, словно размышляя вслух:

— Была бы моя воля, я бы таких юнцов не брал на войну. Ведь вы еще и не жили на свете…

— Однако не воевать же одним старикам! — перебил его Жора.

— Не старикам, конечно, а людям пожившим.

— Странная теория, — сказал третий.

— Какой ты все-таки задиристый! Сколько тебе?

— Девятнадцать. Ну и что?

— То-то и оно — девятнадцать. Годишься, мне в сыновья, а все лезешь в драку. А тебе сколько, старшо́й?

— Двадцать первый уже, — с достоинством ответил Жора.

— Я считал меньше. Когда ты успел столько отмахать? — весело спросил Медников? — Учился где-нибудь?

— На архитектурном факультете.

— Ого!.. Вот и учился бы. Может, из тебя вышел бы большой человек.

— Большой не большой, но архитектором обязательно буду.

— Да ведь и я о том же говорю, что будешь, — спохватился Медников, который, очевидно, понял, что они рассуждают на разных языках: молодежь и под огнем не задумывается о смерти. — Не надо только горячиться.

— Вы хотите сказать, что береженого и бог бережет? — с мальчишеской ехидцей спросил третий.

— Остер, остер ты, хлопец, все норовишь читать чужие мысли как по-писаному. Да вот не угадал.

«Нет, брат, как раз в точку, — подумал Зарицкий. — Привык ты, минер, философствовать в кругу почтенных немолодых саперов. А тут ошибся в собеседниках. Публика другая: это разведчики, которые с самой смертью ходят под руку, а то и в обнимку, как с барышней».