Дэвид Мэдсен - Шкатулка сновидений

— Но я голоден!

— Вам не понравился ужин? Мне казалось, жареный гвинейский петух удался на славу. Не говоря уже о глазированном диком лососе и…

— Я пропустил ужин. Я только что пришел.

— Ах, вот как. Но я все равно не трогал бы его, сэр.

— Почему?

Он заговорщически подался вперед и прижался пухлыми влажными губами к моему уху. На секунду я подумал, что сейчас он меня поцелует. Затем официант прошептал:

— Боюсь, что мадам Петровска уже подержала его во рту, не говоря уже о других вещах. Потом она заметила чесночный соус, который ей, конечно же, ввиду состояния здоровья строго запрещен. Поэтому она вытащила его и положила назад. Приглядитесь, сэр, здесь есть слабые отметки ее зубных протезов.

— А как насчет остальных? Ведь…

— Боюсь, она перепробовала все до единого. Они все с чесночным соусом. Говорят, это не заразно, но я бы не стал рисковать.

— Просто я очень голоден…

— Послушайте, я могу спуститься на кухню… за вознаграждение, естественно, вы же понимаете, сэр! И найти для вас что-нибудь. По-моему, осталось немало горячего, свежего хлеба.

— Нет! — воскликнул я несколько громче, чем намеревался; пара гостей с любопытством обернулись в мою сторону. — Только не хлеб, пожалуйста!

Официант отпрянул и весьма нагло расправил плечи.

— Что ж, сэр, — сказал он, — думаю, вы обойдетесь бокалом шампанского.

Я расслышал, как, отойдя, он шепнул кому-то:

— Наш хлеб для него недостаточно хорош! Надутое ничтожество!

В моем желудке по-прежнему было пусто, и шампанское почти мгновенно ударило мне в голову. В целях разведки я обошел комнату, стараясь выглядеть как можно естественней и непринужденней, но в грязном, разорванном полосатом костюме, в таком месте, среди таких людей, я чувствовал себя просто ужасно. Не раз я ощущал устремленные на меня осуждающие взгляды суженных глаз. До меня доносились перешептывания, я видел подталкивания, замечал сделанные украдкой оценивающие жесты. Куда, черт побери, я вообще попал?

— Наслаждаетесь собственным обществом?

Я повернулся. К моему полному изумлению, слова принадлежали — но разве такое возможно? — Адельме!

— Вы! — с трудом выдохнул я. — Как… я хочу сказать… как, ради всего святого, вы здесь оказались?

Она улыбнулась, и у меня задрожали ноги.

— Так же, как и вы!

— Но я не понимаю…

Тут ее рука скользнула в мою, и она медленно повела меня через комнату. Адельма выглядела просто ослепительно — персиковое платье из эластичной ткани, усыпанное блестками, облегало — целовало! — контуры ее совершенного тела. Я видел маленькие выступы сосков, ложбинку пупка, округлую линию… ах! С тем же успехом она могла и не одеваться. Ее бледное горло охватывала черная бархатная лента с единственной жемчужиной.

— Я все объясню, — произнесла она и снова улыбнулась, потом скорчила недовольную гримасу, округлив свои роскошные губы.

— Куда мы идем?

— В более спокойное место, Хендрик. Думаю, в спальню.

Я едва заметил устланные ковром ступени, завешанные картинами в позолоченных рамах стены и старинные гобелены; я не считал множество дверей, мимо которых мы прошли по тихому, залитому пламенем свечей коридору; знаю только, что, когда мы вошли в просторную спальню с золотыми жалюзи, полную шелков и камчатного полотна, с огромной, занимающей почти все пространство кроватью под пологом, с взбитыми вышитыми подушками, мое тело неудержимо дрожало и трепетало.

Адельма закрыла дверь.

— Ну что, — прошептала она, — ты одобряешь?

— Да… о, да.

— Садись на кровать, Хендрик.

Я выполнил ее приказ; правда, скажи она выпрыгнуть из окна — и я бы повиновался.

— А теперь снимай одежду. И ничего не забудь! Ты должен быть совсем, совсем голым. Я хочу видеть все.

— Обоюдное желание, — заметил я и начал раздеваться, поспешно, неумело нащупывая пуговицы и запонки, дергая завязанный невозможно сложным узлом галстук, стягивая носки, а потом, с некоторым опасением, и нижнее белье. Трусы упали на пол, и я отбросил их.

Адельма, уже обнаженная, стояла лицом ко мне. Она действительно была богиней! Идол, достойный безоговорочного поклонения, восхитительное безупречное божество какого-то иноземного культа последователей любви и красоты. О, как я жаждал стать посвященным! Я не мог отвести глаз от облачка огненно-рыжих волос, в котором таилась сладкая щель между ее белоснежными стройными бедрами. А зачаровывающий изгиб живота, нежные выпуклости грудей… ее рот, глаза…