Теофиль Готье - Мадемуазель де Мопен

С какой тревогой, с каким яростным любопытством присматривалась и прислушивалась я к говору и смеху в толпе молодых людей, когда они, оживленно покрутившись вокруг некоторых центров притяжения, вновь принимались прохаживаться, болтая и обмениваясь на ходу двусмысленными взглядами. На их презрительно надутых губах трепетали недоверчивые усмешки; казалось, они потешаются над тем, что сами же только что сказали, и отрекаются от комплиментов и знаков поклонения, которыми нас осыпали. Я не слышала их слов, но по движению губ понимала, что они говорят на чужом для меня языке, которым при мне никто не пользуется. Даже самые смиренные, самые робкие вскидывали головы, и на их лицах явственно читалось бунтовское, скучающее выражение; из груди у них вырывался вздох облегчения, подобный вздоху артиста, допевшего до конца длинный куплет, и, отходя от нас, они поспешно и энергично поворачивались на каблуках, испытывая, очевидно, тайное облегчение оттого, что избавились от несносной и тяжкой обязанности быть порядочными и галантными.

Я отдала бы год жизни, чтобы, оставаясь невидимой, часок послушать их беседу. Частенько по кивкам, иносказательным жестам, косым мимолетным взглядам я понимала, что речь идет обо мне и что говорят либо о моем возрасте, либо о моем лице. Я словно корчилась на горящих угольях: несколько приглушенных слов, обрывки фраз, долетавшие до меня время от времени, как нельзя более подхлестывали мое любопытство, но не утоляли его, и мною овладевали странное сомнение и беспокойство.

Чаще всего обо мне говорили вроде бы благосклонно, и волновало меня не это: я не слишком-то заботилась о том, считают ли меня красавицей, но краткие замечания, достигавшие моего слуха, за которыми обычно следовали бесконечные ухмылки и необъяснимые подмигивания, — вот что мне хотелось понять, и ради того, чтобы подслушать одну из этих фраз, негромко звучавших за шторой или в дверном проеме, я без сожаления прервала бы самую цветистую и благоуханную беседу на свете.

Если бы у меня был любовник, мне бы очень хотелось узнать, как он говорит обо мне с другим мужчиной и в каких выражениях похваляется своей удачей перед товарищами по кутежу, когда голова у него уже затуманена вином, а оба локтя упираются в стол.

Теперь я это знаю, и, в сущности, мне досадно, что я это знаю. Так оно всегда и бывает.

Это была безумная мысль, но что сделано, то сделано, и мы бессильны забыть то, чему научились. Я не послушала тебя, милая Грациоза, и раскаиваюсь в этом, но мы никогда не внимаем разумным доводам, тем более если они срываются с таких прелестных губ, как твои, ибо — не знаю уж почему — все полагают, что мудрый совет может зародиться лишь в дряхлой голове, убеленной сединами, словно шестьдесят лет, прожитых глупцом, прибавляют ему ума.

Но все это слишком меня терзало, и я не могла больше терпеть: я сгорала в собственной коже, как каштан на жаровне. Роковое яблоко круглилось в листве у меня над головой, и пора было положить этому конец и надкусить его — а там хоть бросить, если вкус покажется мне горек. Я поступила, как белокурая Ева, моя обожаемая прабабка: я запустила в него зубы.

Получив свободу по смерти дядюшки, единственного моего родственника, я исполнила то, о чем так давно мечтала. С величайшим тщанием я приняла все меры предосторожности, дабы никто не заподозрил, к какому полу я принадлежу: я в совершенстве овладела искусством верховой езды и гарцевала с такой отчаянностью, на какую способны немногие наездники; я превосходно изучила манеру носить плащ и со свистом рассекать воздух хлыстом, и за несколько месяцев мне удалось девицу, слывшую более или менее хорошенькой, превратить в кавалера, который был отменно хорош собой и которому недоставало разве что усов. Я обратила все свое имущество в наличные и покинула город с намерением вернуться не прежде, чем приобрету самый обширный опыт.

То было единственное средство внести ясность в мои сомнения: заведи я себе любовников, это бы меня ничему не научило или, во всяком случае, просветило бы меня лишь отчасти, а я хотела изучить мужчину до глубины, анатомировать его, отделяя неумолимым скальпелем жилку за жилкой, и живого, трепещущего поместить на прозекторский стол; для этого следовало видеть его в уединении у него дома, полуодетым, следовать за ним на гуляние, в таверны и прочие места. В мужском платье я могла расхаживать повсюду, оставаясь незамеченной; от меня не таились, при мне отбрасывали всякую сдержанность и все условности; я выслушивала признания и сама пускалась в притворные откровенности, дабы в ответ услыхать непритворные. Увы! Женщины читали только роман о мужчине, а истинную его историю никогда.