Михаил Булгаков - Том 2. Роковые яйца

— А спроси, — говорю, — на какого черта министру иностранных дел такая дорогая собака?

Он отвечает:

— Оказывается, у австрийского министра есть одна японская собачка-мужчина, а, оказывается, везет она ему собачку-даму.

— Ага, — говорю.

И стал подсчитывать, во что же обошлась невеста-собачка. Тысяча рублей золотом в Японии да билет первого международного класса от Читы до Москвы 187 р. 34 к. Да еще дальше билеты. Кроме того, что собачка кушает? Оказывается: кормят ее на первое — бульон из птицы, на второе — маниэл каше, а на третье блюдо — заграничный шоколад.

— Почему, — говорю, — заграничный?

Оказывается, собачка заявила, что русского шоколада она жрать не будет! Заинтересовала меня собачка чрезвычайно. Одеяло у нее шелковое, подушка шелковая и, кроме того, есть платьица — несколько штук — и тоже все шелковые.

— А сапог она, — спрашиваю, — не носит?

— Не, — говорит проводник после иностранного языка, — оказывается, ходит босая.

— А если она, — говорю, — простудится по грязи?

А проводник мне отвечает:

— Глупый ты человек, разве она будет по грязи ходить? Она в автомобиле ездит.

— Как, — говорю, — маленький автомобиль собачий?

— Да нет, — говорит, — в обыкновенном автомобиле. Хозяйка ее на руках возит.

Ну, тут я все узнал, поблагодарил проводника. Говорю: «До свидания». Собачка — никакого на меня внимания.

А проводник говорит: «Она пролетариев не любит».

***

Пожалуйста, товарищ редактор, напечатайте мой правдивый рассказ про министерскую собаку, чтоб его прочитали все рабочие на нашем транспорте.

Железнодорожник. Письмо железнодорожника списал, ничего не изменяя, Михаил Булгаков

«Гудок», 4 декабря 1924 г.

На рассвете в тумане Мурманска против казарм 435-й версты провыл паровозный свисток. И тотчас в жилище железнодорожника началось смятение. Железнодорожник выскочил из теплой постели и, топоча тапками в пол, завыл, как бесноватый:

— Где подштанники?! Марья, где подштанники?.. Ой, жалованье, Марья… Подштанники… Уедут!!

— С нами крестная сила! — вопила Марья, прыгая по избе.

В люльке заревел ребенок.

— Зажигай свет! — стонал железнодорожник. — Ой, Марьюшка, зажигай, сквозь землю подштанники провалились!!

— Вот они, вот они, ох, окаянный. За лавку завалились. Ой, батюшки, свистит… Кормилец, ты хоть штаны надень! Штаны надень, простудишься.

— Свистит! — орал, как одержимый, железнодорожник, натягивая полосатые кальсоны. — Свистит, проклятый, ой, скорей!!

— Штаны…

— К чертовой матери…

Дверь визгнула, и железнодорожник провалился.

Двести саженей он летел в осеннем тумане и поспел. Платежный поезд стоял против казармы и завывал…

— Что же ты, брат, в таком виде растерзанном? — благодушно спросил его плательщик. — Что же ты в голобрысом виде бродишь?

— Га-га-га! Га-га-га! — дышал железнодорожник, как пес на жаре. — Не до ви…, не до виду мне… Жало… га-га-га… жало… Жалованье давай скорей…

— Да, надо поспешать, и то, сейчас тронемся, — ответил артельщик. И начал считать: — Держи червь… пятнадцать, шестнадцать…

— Ах ты, елки-палки! — воскликнул железнодорожник в ужасе. — Тронулись, черти!

— Ну, ладно, до 441-й версты доедешь, — успокоил его артельщик, — а там слезешь.

— Слезешь! — передразнил железнодорожник. — Тебе хорошо говорить, а на чем я обратно поеду?

— Ну, променаж сделаешь, — успокоил плательщик, — хотя, верно, в таком легком декольте холодно.

На 441-й версте железнодорожник зажал в кулаке бумажки, выкинулся из поезда и дернул обратно на 435-ю версту.

Прилетев домой, обрушился на лавку и запел:

— Палец приморозил, ах ты, чтоб тебя, возьми и с жалованьем. Марья, давай чаю!

— Штаны-то надень…

— Постой. Не до штанов. Семнадцать, восемнадцать… сорок копеек. Постой, постой… Касса взаимопомощи… Чтоб тебя разорвало! Ошибся! Не хватает! Вот горе-то, ей-богу!

***

Ровно через полмесяца железнодорожник заявил своей жене:

— Марья, штаны возле меня на лавку клади, как свисток услышишь, буди. Убью, если не разбудишь, на месте.

Спали тревожно, но никакого свистка не было. Платежный поезд прошел без свистка к 441-й версте.

Железнодорожник стоял у окошка и, тыча в него кулаком, ругал по матери и платежный поезд, и плательщика, и того, кто его послал, и туман, и 435-ю версту.

Заявил жене:

— Ну, он у меня обратно поедет, поймаю, он мне заплатит!