Николай Вагнер - Тёмный путь

Я открыл глаза.

Передо мною опять занавешенная комната, тускло освещенная лампочкой. Но какая? Где? Я не мог понять.

Подле моей кровати сидел Порхунов и читал книгу.

– Порхунов? – тихо позвал я… – Где Сара?

– Какая Сара? Спи! Всего только четыре часа. Еще нет даже четырех. – И он посмотрел на часы.

Но мне при его словах не только ясно представилось, что Сара была здесь, в этой комнате, но мне даже неясно вспомнилось, что она здесь что-то читала или писала.

– Порхунов? Что она написала? Покажи мне.

Он с удивлением посмотрел на меня.

– Ничего не написала. Ты просто бредишь и больше ничего.

– Нет! Она написала… Дай мне это. Покажи. – И я высвободил из-под одеяла и протянул дрожащую руку.

Он с тем же удивлением медленно достал из кармана маленькое письмецо и тихо подал его мне.

Я с трудом распечатал его, но развернуть не мог. Сильно ослабевшие, дрожащие руки не слушались.

– Прочти! – сказал я едва слышно. – И дай мне пить. – И я постоянно облизывал сохнувшие, растрескавшиеся губы.

– Да ведь я по-немецки швах, а письмо по-немецки! Как же я тебе прочту его? – И он дал мне пить. – Лежи-ка лучше смирно и засни. Ведь ты две ночи ничего не спал. Все бредил и метался. Ведь мы уже третьи сутки с тобой колобродимся. Вчера тебе пулю вынимали, и доктор все дивился. «Если бы, – говорит, – на полпальца правее задело – сейчас же капут. – А бред говорит – это все остаток еще прошлого. Все еще следы умственного расстройства. Он, – говорит, – должно быть, был чем-нибудь отравлен, каким-нибудь возбуждающим наркотиком».

Последние слова Порхунов произнес весьма тихо, почти шепотом.

– Вот что значит связываться с жидами!!

И он замолчал. Я также помолчал несколько минут, но записка Сары не давала мне покоя.

– Порхунов, – сказал я, – милый мой… Я тебя серьезно прошу. Прочтем как-нибудь письмо.

Он пожал плечами и достал письмо.

С большим трудом мы вместе с ним разобрали следующее:

«Мой дорогой мальчик! (Mein teuer Knabe) (так начиналось письмо). Я, наконец, верю, что ты меня крепко любишь и хочешь, чтобы я была твоей не одним телом, но душой и сердцем. Если это действительно так, то верь Единому, Великому и отрекись от всех других Богов. У нас будет одна вера, одна любовь и никому, никому, кроме тебя, я не буду принадлежать. Я буду вполне твоей Сарой, твоим другом, твоей женой.

O! Мой милый, милый, дорогой мальчик, если бы ты знал, как мне тяжело!!!

– Это письмо, – сказал Порхунов, медленно свертывая записку, – принесла маленькая девочка, жидовка, Ришка. Ты ее знаешь? (Я молча кивнул головой.) Вот еще, мерзкая девчонка, развратная! Это было третьего дня еще. Ну! А теперь «все» это уже поздно.

– Как поздно? – удивился я.

– Да! Теперь уже твоя будущая Сара – dahiu – на небесах!

– Она умерла!!

И я хотел приподняться, но резкая, жгучая боль в груди затуманила голову. Я закашлялся и потерял сознание.

Когда я снова очнулся, то было уже, вероятно, поздно. В доме слышалась какая-то тихая возня. Порхунов по-прежнему сидел около кровати и дремал.

– Порхунов! – позвал я его. – Расскажи мне пожалуйста, как она умерла.

– Чего тебе?! – пробормотал Порхунов спросонья, протер глаза, потянулся и зевнул.

– Скажи мне, от кого ты слышал, что Сара умерла?

– От кого слышал!.. Да весь город говорит. Отравилась или ее отравили. Кто их разберет! Только доктор Вурц распотрошил ее добросовестно.

И он помолчал немного, снова зевнул и затем опять торопливо заговорил, как бы опасаясь, чтобы опять не стал его расспрашивать.

– В городе у нас большие превращения. Губернатора нет. В 24 часа, по именному указу, с фельдъегерем. Фьють! Полицмейстер тоже слетел. Балаган сломан, и все жидовское гнездо покончилось. Всех разогнали. Один, кажется, Кельхблюм, остался.

– Ну! – сказал он, посмотрев на часы. – Сейчас тебе перевязку будут делать. Уже 9 часов.

И действительно, почти вслед за его словами двери отворились и впереди всех шла Лена, за ней следом шли Надежда Степановна и Мавра Семеновна.

При первом взгляде на Лену сердце у меня как-то радостно сжалось.

Она сильно изменилась, похудела, побледнела, глаза ввалились. В руках она несла перевязки, а Мавра Семеновна – чашку с теплой водой.

– Лена! – сказал я, протянув руку, и слезы брызнули у меня из глаз.

– Лежи, лежи смирно! – заговорила она. – Не смей шевелиться! Неугомонный!

И у нее самой две слезинки выкатились и побежали из глаз.