Николай Вагнер - Тёмный путь

– Кто это? – спросил я шепотом соседа.

– Не знаю. Кто-то из приезжих из Петербурга.

Незнакомец был высокого роста, брюнет, лет, казалось, сорока. Черные, слегка курчавые волосы лежали шапкой. Узенькие бакенбарды кончались на середине щек. Взгляд черных блестящих глаз был жив и проницателен. Он был серьезен, не улыбался, но говорил с увлечением, сильно жестикулируя.

– Вы разберите, господа, почему Магометов рай нравится человеку, почему он привлекает… Потому-с, что он лежит, так сказать, в крови человека (и глаза его сверкнули). Это-с вечное наслаждение самым высшим удовольствием. Да-с… Юная женщина и вечная юность мужчины – это идеал жизни…

– Земной, – перебил я его резко.

Он пристально, с едва заметной ядовитой улыбкой посмотрел на меня.

– Да ведь в небе-с нет ничего, «окромя» облаков и серного эфира.

– Как серного эфира?

– Что старушки любят нюхать-с… – И он потянул носом и сделал такую уморительную, двусмысленную гримаску, что вся компания разразилась хохотом.

– Чело-эк! – закричал Петя Кокин. – Еще две бутылки шампанского.

– Давай сюда дюжину! – закричал я.

– Ого! Дай две, чтобы одной скучно не было, – закричал князь Крилкин.

– Господа! – сказал незнакомец, приподнимаясь с места и поднимая кверху стакан шампанского. – Позвольте предложить за того, кто любил или любит кого!

– Ура! – закричал я с восторгом и протянул свой стакан, и звонко чокнулся с его стаканом.

Через час вся наша компания была «на полных парах Вакха». С нас уже взяли часовой штраф.

Мы уже перебили чуть ли не дюжину тарелок, разбили одно большое зеркало, улили весь пол шампанским, умыли шампанским одного из гарсонов, черного татарина. Одним словом, проделали всякие безобразия.

– Женщин! Женщин! – кричал пьяный уланский майор Брачкин. – Дайте мне женщину! – И он ко всем приставал и на всех таращил свои пьяные, воспаленные глаза навыкате.

– Какая свинья просит женщин, когда есть вино? – закричал сильный, звучный голос в соседнем зале, и на пороге появился князь Пьер Крицкий.

Все, кто только мог стоять на ногах, все обратились к нему с радостным криком.

Князь Крицкий, отставной гусар, питух, дуэлист, рубака, был всеобщий восторженный кутила, который всякую оргию доводил до культа.

– Налить его, Налить! – кричал пьяный Ваня Галькушкин. – Накачать!

– Налить! Налить! – повторили разные пьяные голоса, и все лезли к нему с бутылками.

Он взял бутылку от одного, опрокинул в горло, осушил и кинул в угол, затем повторил то же с другой и третьей.

– Чай, будет? – спросил он. – Ведь на каждого досталось не больше трех. – И он взял четвертую бутылку от Вани Балкушкина.

– Господа, веселая компания! – обратился к нам Пьер Крицкий. – Кому милы сельские красотки, то… за мной! Черт возьми! Пьер Крицкий доставить… За мной, в Уключино!

Уключино было подгородное, большое удельное село, верстах в 20 от города, которое издавна славилось легкостью поведения его обитательниц.

– Тройки у крыльца… Едем, православные, справлять жидовскую масляницу… ура!

– Уррра-а!

И вся бурная ватага, толкаясь, ругаясь, распевая нецензурные песни, двинулась за Крицким. Только двое спали на диванах мертвецким сном. Никто и не позаботился их разбудить.

С главной лестницы незнакомец и Пьер Крицкий спустились обнявшись.

Когда они стали надавать шубы, я подошел к нему, покачиваясь, и тихонько спросил:

– Пьер! Кто это, с кем ты сейчас шел?

– Это! Гм! Это… юнец мой, душа человек… князь Ахланка Бархаев.

Весь хмель как будто вылетел из головы; веселое настроение превратилось в сумрачное. В моем представлении с укором, как живая, встала мать моя. И между тем… я все-таки поехал с веселой компанией.

К чему?.. Зачем?!

Не спрашивайте этого у русского человека, когда он в веселой компании.

Холодным воздухом обхватило, но не освежило меня, когда мы вышли на крыльцо широкого подъезда. Пьер Крицкий шумел и распоряжался.

Мы уселись по трое в широкие сани.

Все кричало, голосило, хохотало и ругалось. Сани скрипели по снегу; колокольцы звенели.

Кажется, я уснул и проснулся только в Уключине, весь мокрый от шампанского, которым меня дорогой облили.

В большой избе, в которую мы вошли, было светло и жарко. Свечи стояли на столах, на окнах, были привязаны на стене к деревянным полкам.

Мы приехали позднее других, и когда вошли, то пир уже был в полном ходу.

Толстый, краснощекий улан, Петька Сашников, в канаусовой рубахе и рейтузах, отплясывал вприсядку с какой-то толстой красной бабой в кумачном сарафане.