Бана - Кадамбари

В павильоне он первой увидел Махашвету, которую окружали странствующие послушницы Шивы, чьи лбы были вымазаны белой золой, одежда выкрашена в коричневый цвет, а руки в неустанном движении перебирали четки, буддистские монахини, одетые в красное платье, словно бы сшитое из кожуры спелых плодов дерева тала, джайнские подвижницы, туго подпоясавшие груди белыми кушаками, брахманки-ученицы с волосами, заплетенными в косицы, в платье из лыка, с поясками из травы мунджи, с посохами из дерева палаши. Они читали священные гимны, восхваляя владыку Шиву и Амбику, Карттикею и Вишну, Джину и Бодхисаттву, Авалокитешвару и Брахму, а Махашвета тем временем принимала гостей — старших родственниц царя гандхарвов, и все женщины гарема почтительно их приветствовали, низко кланяясь и вставая при их приближении, предлагали им кресла из тростника и вступали с ними в беседу. Затем Чандрапида увидел Кадамбари: она внимательно слушала «Махабхарату», лучшую из священных книг, которую звонким голосом читала дочь Нарады, и чтение это сопровождали сладкой, как жужжание пчел, игрой на флейтах две сидящие рядом киннары. Кадамбари гляделась в зеркало, держа его прямо перед собой; ее приоткрытые губки, розовые, словно медная пластинка для письма, с которой стерли воск, изнутри потемнели от бетеля, но светились от лунного блеска ее зубов; а подле нее кругами, будто только что взошедший месяц, ходил домашний гусь и не отрывал широко раскрытых глаз от заткнутого за ее ухо цветка шириши, принимая его за зеленую ряску.

Чандрапида подошел, отвесил низкий поклон и сел на предложенную ему скамью посреди мраморного павильона. Помедлив немного, он взглянул в лицо Махашвете и смущенно улыбнулся, так что щеки его слегка порозовели. Та, тотчас разгадав его мысли, сказала Кадамбари: «Подруга, Чандрапида растоплен лучами твоей красоты, как лунный камень луною, и сам уже не способен говорить. Дело в том, что настало время его отъезда, ибо покинутая им свита, не зная, что с ним случилось, должно быть, впала в отчаяние. Поэтому позволь ему удалиться. Но и тогда, когда вы окажетесь вдали друг от друга, любовь ваша будет длиться до скончания мира, так же как любовь дневных лотосов к их покровителю солнцу или любовь ночных лотосов к их владыке месяцу». Кадамбари отвечала: «Подруга, подобно собственному сердцу царевича, я и вся моя свита целиком в его власти. К чему тут говорить о моих желаниях!» Так сказав, она позвала царевичей-гандхарвов и приказала им сопровождать Чандрапиду в пути. А Чандрапида встал, поклонился сначала Махашвете, потом Кадамбари, и, взволнованный нежным взглядом царевны и благородством ее ума, воскликнул: «Божественная, что мне сказать на прощание! Кто много говорит, не вызывает доверия. Я только хотел бы, чтобы ты вспоминала обо мне в разговорах со своими слугами». С этими словами он вышел из павильона. И все, кроме Кадамбари, бывшие там девушки проводили его до ограды дворцового парка, покоренные его достоинствами.

После того как девушки простились с ним и ушли, Чандрапида сел на коня, подведенного Кеюракой, и в сопровождении царевичей-гандхарвов покинул Хемакуту. И когда он ехал, то думал только о дочери Читраратхи, и только она одна стояла перед его взором. Прикованный к ней, ланеокой, всеми своими мыслями, он видел ее и сзади, как если бы она прижалась к его спине, не в силах снести одиночества, и спереди, как если бы она хотела преградить ему дорогу, и в небе, как будто ее вздымали вверх волны его собственной грусти, и у своей груди, как будто, оплакивая всем сердцем разлуку, она желала получше разглядеть его лицо.

Подъехав спустя какое-то время к обители Махашветы, Чандрапида застал здесь свое войско, расположившееся лагерем на берегу Аччходы, куда оно пришло по следам копыт Индраюдхи.

Встреченный всеми воинами с радостью, удивлением и восторгом, он отослал обратно юношей гандхарвов и вошел в приготовленную для него палатку. Там он приветствовал царевичей своей свиты и бо́льшую часть дня провел с Вайшампаяной и Патралекхой, рассказывая им о Махашвете, Кадамбари, Мадалекхе, Тамалике и Кеюраке, обо всем том, что с ним случилось. Как бы ревнуя к образу Кадамбари в его сердце, богиня царской славы не находила теперь в Чандрапиде прежней услады. Ибо, бодрствуя всю ночь, он любовно думал только о прекрасноокой царевне гандхарвов.

На следующее утро, едва только зардело благое солнце, Чандрапида, все еще вспоминая Кадамбари, явился в палатку совета и вдруг увидел, как вслед за привратником туда входит Кеюрака. Кеюрака еще издали отвесил Чандрапиде низкий поклон, коснувшись лбом земли, а Чандрапида с возгласом: «Ближе, ближе!» — бросился ему навстречу и, не отрывая от него глаз, сначала обнял его взглядом, затем — сердцем, затем поднявшимися по всему телу волосками и, наконец, горячо и крепко — руками. Посадив его рядом с собой, Чандрапида стал его торопливо расспрашивать, и каждое слово, которое он произносил, казалось, светилось нектаром его улыбки и вырывалось из самой глубины сердца: «Скажи, Кеюрака, все ли благополучно у царевны Кадамбари и как поживают ее подруги, служанки и благородная Махашвета?» Кеюрака, чья усталость с дороги сразу прошла, как если бы он был омыт и умащен улыбкой царевича, полной любви и приветливости, почтительно отвечал: «У той, о ком спрашивает божественный, все благополучно». А затем он достал корзинку, сплетенную из стеблей лотосов, устланную лотосами и запертую печатью из волокон лотоса, натертых сандаловой мазью, снял с нее влажную ткань, которой она была прикрыта, и вынул подарки, присланные Кадамбари в знак ее любви. Здесь были маслянистые зерна бетеля, зеленые, как изумруд, очищенные от кожуры и лежащие в красивых стручках, листья бетеля, бледно-желтые, как перья на голове попугая, камфара в кристаллах, больших, как серп луны в волосах Шивы, сандаловая мазь с едким, как у мускуса, запахом. Кеюрака сказал: «Сложив ладони у драгоценного камня на лбу, так что сквозь нежные ее пальцы струятся потоки его красных лучей, царевна Кадамбари приветствует божественного Чандрапиду. Приветствуют его и Махашвета, обнимая и посылая свои благословения, и Мадалекха, наклоняя лоб, который омыт блеском рубина в волосах, и все девушки при дворе, касаясь земли золотом головных уборов, и Тамалика, припадая к его ногам и сметая с них пыль. При этом Махашвета передает тебе такое послание: „Счастливы те, на кого упадет теперь твой взгляд. Когда ты рядом, твои достоинства освежают прохладой, как лунный свет, но, когда тебя нет, поистине, они обжигают, как солнечный жар. Каждый из нас страстно желал бы возвратить посланный судьбой вчерашний день, как если бы это был день рождения амриты. Покинутая тобой столица царя гандхарвов выглядит увядшей, как будто здесь кончилось великое празднество. Ты знаешь, я отвергла все земное, однако, словно бы вопреки моей воле, сердце жаждет вновь увидеть тебя, одарившего меня незаслуженной дружбой. И Кадамбари совсем лишилась покоя, она вспоминает тебя, точно бога любви, и ей всюду мерещится твоя улыбка. Ты сможешь вернуть ей присутствие духа, лишь удостоив радости новой встречи с тобой. Ибо тогда только ценишь себя, когда тебя ценят благородные люди. Да примирится царевич с докукой общения с такими, как мы! Твое собственное великодушие дало мне смелость обратиться к тебе с этим посланием“». Передав слова Махашветы, Кеюрака добавил: «А вот ожерелье Шеша, которое ты забыл на своем ложе». И он достал ожерелье из-под полы своего верхнего платья, сквозь тонкий шелк которого пробивались лучи Шеши, как бы подтверждая свое присутствие, и отдал в руки держателя опахала Чандрапиды.