Бана - Кадамбари

Когда же на рассвете я поднялась и искупалась в озере, то приняла окончательное решение. В память о Пундарике я взяла себе его кувшин для воды, одежду из льна и четки и — убедившись в тщете мирской жизни, уразумев скудость моих достоинств, видя жестокость гнетущих человека несчастий, от которых нет лекарства, постигнув неотвратимость горестей, познав суровость судьбы, уяснив губительность любых привязанностей, утвердившись в мысли о непостоянстве всех вещей, понимая случайность и призрачность всякой удачи, — я поступилась любовью отца и матери, покинула родичей и слуг, отвратила ум от земных радостей и приняла обет подвижничества. Я всецело предалась Шиве и только в нем, оплоте трех миров, защитнике беззащитных, стала искать прибежище.

На следующий день, откуда-то узнав о случившемся, пришел мой отец вместе с матерью и родичами, и, горько рыдая, утешая, умоляя и наставляя меня, он приложил великие старания, чтобы побудить меня вернуться домой. А когда он понял, что ничто не изменит моего решения, то и тогда, уже потеряв надежду, не в силах был превозмочь отцовскую любовь и много дней провел со мною, хотя я и просила его уйти. Наконец, сломленный горем, с разбитым сердцем, он удалился. И с момента его ухода я живу в глубокой скорби в этой обители вместе с Тараликой, ручьями слез изливаю свою преданность Пундарике, изнуряю в аскетическом рвении свое несчастное, исхудавшее от любви, потерявшее стыд тело — вместилище греха и тысяч мук и страданий, перечисляю в часы молитвы добродетели моего возлюбленного, питаюсь плодами, кореньями и водой, три раза в день совершаю омовение в озере и каждодневно почитаю жертвами владыку Шиву. Такой вот ты и встретил меня теперь — недостойной, отчаявшейся, утратившей стыд, жестокой, лишенной любви, ни на что не годной, обреченной, живущей бессмысленно и бесцельно, беспомощной, одинокой и несчастной. Не к чему тебе, благородному, знаться со мной, виновной в великом грехе убийства брахмана, да еще о чем-то меня расспрашивать!»

Кончив рассказывать, Махашвета полой платья из белого лыка, словно краем осеннего облака, прикрыла свое лицо-луну и, не в силах сдерживать бурный поток слез, зарыдала, испуская протяжные вопли и стоны.

Уже прежде Чандрапида почувствовал расположение к Махашвете за ее красоту, скромность, доброту, красноречие, бескорыстие, благочестие, серьезность, самоотверженность, великодушие и чистоту; теперь же, когда она рассказала свою историю, подтвердившую ее благородство и твердость духа, он стал испытывать к ней еще большую симпатию. С сердцем, согретым состраданием, он ласково ей сказал: «Благородная, пусть плачет и доказывает свою преданность бессильным потоком слез тот, кто избегает горестей, не знает верности, привязан к чувственным радостям и не способен к подвигу во имя любви. Тебе же, сделавшей все, чего любовь требует, не стоит плакать. Ради Пундарики ты, будто посторонних, отвергла милых тебе родичей, которые были с тобой со дня твоего рождения; пренебрегла, будто травой, мирскими радостями, которые были тебе доступны; презрела соблазны власти, превосходившей власть Индры. Твое тело, нежное, как стебель лотоса, высохло от сурового покаяния. Ты стала послушницей, подвергла себя испытаниям подвижничества, обрекла себя на жительство в лесу, такое суровое для женщины. И еще скажу: тому, кто сломлен горем, нетрудно расстаться с жизнью, гораздо труднее — нести в себе горе и жить. Поистине, безрассудно идти за другим дорогой смерти. Желать собственной смерти, когда умер отец, или брат, друг или муж, — это значит предпочесть для себя стезю невежества, прихоть безумия, путь неведения, плод поспешности, узость зрения, заблуждение легкомыслия, западню глупости. Пока жизнь сама не покинет тебя, нельзя от нее отрекаться. Ведь, если подумать, отказ от жизни своекорыстен: он — желанное лекарство от горя для того, кто не способен терпеть. Такой отказ не сулит ничего хорошего и тому, кто умер: он не средство его оживить, и не утверждение его добродетели, и не помощь ему в обретении неба, и не препятствие попасть в ад, и не залог свидания с ним, и не повод для встречи. Умерший по плодам деяний своих смиренно уходит в иные миры, а тот, кто вослед за ним отвергает жизнь, осуждает себя на грех самоубийства. Между тем, если он останется жив, то способен сделать умершему много добра, исполняя ради него погребальные и иные обряды; мертвый же, он ни ему, ни себе не нужен. Вспомни о Рати, верной жене Маданы: когда ее божественный супруг, покоритель женских сердец, сожжен был пламенем глаза Хары, она ведь не рассталась с жизнью. Или о Притхе {265} 265 Или о Притхе… — Супруг Притхи, или Кунти, царь Панду, по проклятию мудреца Киндамы, не должен был под угрозой смерти вступать в связь с женщиной и, когда однажды пренебрег этим проклятием, тут же умер. из рода вришниев, дочери Шуры: когда ее мудрый супруг Панду, чей трон был усыпан цветами с венков побежденных им великих царей и кому платила дань вся земля, сгорел, как хворост, в пламени проклятия отшельника Киндамы, она тоже не отказалась от жизни. Или об юной Уттаре {266} 266 Или об юной Уттаре… — Уттара, жена Абхиманью, уже после смерти своего мужа в битве на поле Куру родила от него сына Парикшита, который стал царем Хастинапуры. , дочери Вираты: когда мужественный, честный, прекрасный, как молодой месяц, Абхиманью стал прахом, она ведь сберегла свое тело. Или о Духшале {267} 267 Или о Духшале… — Духшала — единственная сестра ста братьев-кауравов и жена царя синдхов Джаядратхи, который после суровой аскезы получил от Шивы дар: способность победить на поле боя любого из братьев-пандавов, кроме Арджуны. Джаядратха пал как раз от руки Арджуны. , дочери Дхритараштры, которую нежили на своих коленях сто братьев-кауравов: когда прославленный своей красотой и возвеличенный даром Шивы царь синдхов Джаядратха пал от руки Арджуны, она же не покончила счеты с жизнью. И то же можно сказать о тысячах других дочерей ракшасов, богов, асуров, риши, простых смертных, сиддхов и гандхарвов: хотя они и потеряли возлюбленных, но сберегли жизнь.