Как прекрасен был выезд Мандро, облеченного в мех голубого песца или в черный, в соболий (такая же шапка), влекомого розовым мерином или караковым; в масленых яблоках: несся сквозь дымку метелей, сквозь подтепель марта.
А вслед – раздавалось:
– Мандро!
– Какой выезд!
– Какие меха!
– Какой конь!
Помножались какие-то темные слухи.
росли неприятности: и, задержавшись в конторе, когда разъезжались Иван Преполадзе, Пустаки, Дегурри, Кадмидий Евгеньевич Капитулевич, француз Дюпердри, – Кавалевером пикировались:
– Таки Торфендорфу открытие это обязаны сдать.
– Чем обязан?…
– Как чем?
– Мой почин: если бы я не открыл…
– И не вы…
– Все равно, – если б я не напал на открытие…
– Сами же вы обещали…
– Но я исполняю ведь, кажется, что обещал: человек мой сидит же…
– Баклушничает…
Замолкал, прикусивши губу.
Открывалось, что сила компании есть Торфендорф, – не Жан Панский, Шантанский; и – явствовало: Кавалевер – не звездочка в громком созвездьи: созвездие, перед которым поставили декоративный экран с нарисованными бакенбардами, с огромной рекламой: «Мандро». Нелады с Кавалевером – разогорчали; ведь ставился даже вопрос в очень вежливой форме: в витрине «Компании» не заменить ли модель восковую – моделью; а именно фиксатуарные баки не снять ли, чтоб выставить вместе с помадой губной завитую бородку Луи Дюпердри.
Торфендорфу понравится эта французская вывеска. После таких разговоров Мандро затворялся; нахмуривал срослые брови меж синими стенами очень гнетущего тона – в своем кабинете; пав в кресло, – в огромное, прочное, выбитое ярко-красным сафьяном, – чесал бакенбарду, немой, кровогубый и злой: от досады, от сдержанной ярости.
Вставши из красного кресла, хватал телефонную трубку: и позой заверчивость выразив, трубке показывал зубы:
– Алло!
– Сорок пять, двадцать восемь…
– Курт Вальтерович?
– Попросите, пожалуйста, фон-Торфендорфа.
– Курт Вальтерович, – зубил он, – все – прекрасно…
Но в ухо царапались злые расхрипы далекого медного горла.
– Да…
– Даа…
– Ну, конечно.
– Наладим…
– Да, да…
– Будет сделано…
Бросивши трубку, сосал он губу озабоченно; и пососавши, – за трубку хватался, вторично:
– Пожалуйста, барышня: пять, восемнадцать… Спасибо…
– Алло!…
– Это – Викторчик?
– Слушайте, Викторчик: я говорил с Торфендорфом…
– Ну?
– Я – успокаивал…
– Вcе же, поймите – нельзя так, нельзя: нет, нет, нет… – на столе он в кулак зажимал шерстяную струистую ткань. – Вы спешите: давите… Вы – жмите…
– Не хочет? – над носом сбежался трезубец морщин.
– Заболел? Пьет?
– Что ж Грибиков, старая крыса?
– Претензия?… Чорт…
Рука с трубкой рвалась:
– Хорошо же…
И трубку бросал.
И, возлегши локтями на кресло, висок прилагал он к согнутому пальцу; насупясь, помалкивал, взористый и густобровый, бросаясь от дел, волновавших его, к иным мыслям, – каким-то своим; и отваливался отверделым лицом; поворачивал ухо, прислушивался; и со странными скосами глаз поднимался, на цыпочках шел к коридорной двери, чтобы высунуться на отчетливое потопатывание удалявшихся маленьких ножек.
Она проходила походкой своей лунатической.
Он же – вперялся, на ней разрастаясь глазами; и вновь возвращался, вздыхая, к столу; и бросался в сафьянное кресло; задумчиво в воздухе взвесивши руку, другою финифтевый перстень на пальце вертел: и соленый, и злой, – точно сам себе ставил вопрос:
– Что же далее?
Пальцы дрожавшей руки отвечали прерывистой дробью…
– Ну да… Тратата! Остается одно, остается одно… 184
Но взволнованный этим, ему самому еще страшным решеньем, он, топая, вскакивал: и – перетрепетом звякали искрени люстры.
С докладом шел строгий лакей в кабинет фон-Мандро.
– Кто?
– Какой-то…
Какой-то просунулся в двери взъерошкой, в широковоротном своем сюртуке долгополом, с широко расставленным носом: прекрасные комнаты; кресла и лоск; тут заметил – стоит плоскогрудая девочка и, распустивши юбчонки, такою плутовочкой кажет ему свои мелкие зубы и – делает
книксены.
Носом ей сделал кувырк он:
_ Мое вам почтенье-с!
Ногою о ногу тарахнул; с промашкой сказал:
– Как вас звать, говоря рационально?
– Лизашею.
Набок склонила головку.
– Лизашею?
– Да.
И – «пьниссимэ» [72]глазки.
– А смею спросить, – почему не Сосашею?
– Что? Передернуло.
Читать дальше