Пимен Карпов - Пламень

Потому-то Гедеонов и колдовал на огне и мраке, справляя шабаши то в храмах, то на кладбищах…

В молодости Гедеонов каверзничал и шабашил на миру открыто. Проникал в тайники царские. Неведомыми какими-то гарями опутывал властительниц-женщин. Сам становился властителем. Деньги и власть текли к нему сквозь стоны спален. Потом он уже покупал актрис, молодых жен чиновников, публичных девок, девственниц — прямо на улице и неистовствовал люто.

— Деньги — все! — говаривал он. — За деньги, за золото можно купить самого черта с его войнами и мятежами. С красавицами и ведьмами!

И дрожал, точно в лихорадке, заслышав звон золота. Пресыщенный властью над властителями, откровенничал перед приближенными.

— Я — царь страсти, а страсть — владычица жизни. Древние это знали лучше нас, но они были глупы: искали внешнего, а не подспудного успеха. В Египте, в Греции, в Риме владыки царствовали и пытали публично силой каких-то законов. Настало время владеть миром подспудно — при помощи страсти, денег и лжи. Да, лжи! Ложь — спутница страсти. Деньги — спутники лжи. Это — мои орудия. Гм… Ого! Весь мир мне, благодаря им, подвластен. Я как бы держу в руках мировую историю. Женщины — властительницы глупых…. Я, умник, — властитель женщин. Попробуй кто-нибудь мне прекословить. Земля задрожит от взрывов. От войн! От голода! От мора! Да здравствует страсть, царица жизни! И я, ее рыцарь, — скрытый царь над царями!

Когда же «рыцарю» напоминали о гневе толпы, о мщении — он издевался в ответ строго:

— Революция — это власть, плюс страсть, плюс… Так чего ж мне бояться революции?.. Скорее наоборот.

И дивились все его всемогуществу, размаху, дерзновению. Возносили ему хвалу. А он неистовствовал. Правил скрыто правителями, проповедовал, учил, благотворительствовал. То есть благотворительство это заключалось в том, что он заманивал в дворец-тайник женщин, девушек, девочек, мучил их там до крови. В живых гробах, — до темного ужаса. Точно свершал дьявольский какой-то обряд.

Устав, хохотал, хохотал от скуки.

Надоедали измученные, уродливые, уличные. И жаль было денег и сил — сил мучителя. О, праведник страсти! Местью, угрозами, звериной своей красотой, молодостью — добивался он любви непогрешимых: так завербовал вот и эту последнюю свою жертву-страсть, мученицу благочестия — княгиню (а потом и ее дочь — свою дочь?).

"Святое семейство". Надо же душу этой планеты освятить ложью, пусть боготворит ложь толпа! Ложь-мать правд. Ложь — одна, единственная и неповторимая, а правд — тысячи. И что ни человек — то новая правда.

Дед, прознав про какую-то уж жуткую каверзу праведника, отрекся от него. Отреклась и мать.

Отобраны были у Гедеонова дедовские особняки, фабрики, имения, заводы. Мать оставила ему одно только Знаменское.

— Подковал меня старый черт, мать бы… — изливал душу Гедеонов сам перед собой. — Без денег — какая это к черту жизнь?.. Зарез! Зарез!

Утешал его Офросимов. Но он, дрожа и крутясь, екотал люто:

— Де-нежки-и!.. Деньжу-шечки!.. Где теперь мне достать их?.. А уж и докажу ж я старому черту, коли достану денег… Докажу!..

Делать было нечего. Удалившись в Знаменское, жил во дворце Гедеонов один-одинешенек. Копил месть всем и всему. Ждал молча смерти деда и матери. Боясь отравы да убийства, не выходил из дворца. Изредка только в ясные ночи подымался на башню, откуда следил в телескоп за движением светил, делая какие-то вычисления. Ибо Гедеонов не чужд был науке. Книга его "Проблема мироздания" даже вызвала шум в ученом мире, как бахвалился сам помещик…

Как-то ранней осенью, когда исходившее послед ним светом солнце обливало сады, подобные золотой сказке, и вышитый серебром рек бархат чернозема завернул в Знаменское навестить легендарного затвор никапомещика какой-то дальний его родственник-друг.

Обрадовался Гедеонов другу.

Но, узнав, что с ним драгоценности, странной задрожал дрожью.

— Ой, де-нежки! — тер он уже лихорадочно руки. — Жди того наследства, мать бы…

Не мог дышать ровно. Дождавшись вечера, потащил друга на прогулку.

За скрытыми чернокленом беседками, в саду, под непроходимыми рядами жасмина, вдруг, выхватив револьвер, выстрелил в упор в Офросимова (это-друг).

Упал тот навзничь. Безнадежно раскинул руки. И умирающие, помутнелые глаза его долгим уставились на Гедеонова упорным взглядом…

Непереносимо страшен был этот взгляд. Мир содрогнулся бы от него… Гедеонов же только отвернул острое, перекошенное лицо. И чтобы скорей прикончить друга, хляснул его дулом револьвера по темени. Серые мозги, перемешанные с кровью, брызнули по траве…