Пимен Карпов - Пламень

— А-ах!.. — тошновала она и билась о волны, и грозила: — Дайте мне его!.. Я разорву его!.. Крутогорова… А-ах, да разрушу ж я его, проклятого…

Вячеслав, присев за ивняком, не сводил раскосых глаз с ее круглых, как гранаты, огненно-белых, с розовыми сосцами грудей, стройных ног и точеного живота. Но не шевелился, часто дрожа холодной больной дрожью: Люда, сеявшая вокруг себя ужас и пытки, страшна была ему, как смерть.

В Купалову ночь в ветхой лесной моленной шабашили лесовики. В старой языческой роще Поликарпа, над озером — любо было шабашить отверженцам.

…Неистовствовала душная летняя ночь.

Косая плетневая хибарка набита была битком. Красносмертники, злыдота, бродяги, бобыли, побиралы, ехи, кликуши, блудницы и ведьмы носились и лютовали, словно черти. Под бревенчатым шершавым потолком сплошной стоял гул.

В красном куту, взобравшись на лавку, гнусил, словно безносая прогнившая потаскушка, измотавшийся сиплый Вячеслав:

— Смерть живоглоту!.. Ать?.. А и насолил же я ему!.. — хихикал он гнусно. — Гедеонову-то!.. Как же! Проведал это я… какая-то девчонка взята им была… на ночь… Смекнул я, что спасти можно девчонку… Ти-шочком да таечком — к лакеям… те бай-дужи… А я возьми да и выведи ее из дворца-то… Што ж вы думаете?.. Узнал, пес!.. Убить меня теперь собирается… Понимашь?..

(Но это была не девчонка, а Неонила.) Тонкий гнусавый голос его дребезжал и кололся в безудержном плясе и гуке. Какой-то грузный обормот, развалившись на скамье, тыкал себя в пузо и грохотал:

— Эй!.. бесстыжая харя… — гукали на следопыта злыдотники. — Замолчи!.. А то — разнесем!.. Знаем мы, как ты спасал девчонку…

Дрожала моленная от гула и топора. Неистовые пляски живота в гудящий сливались, огненный клубок.

В блудливое, дрожавшее больной дрожью тело Вячеслава огнем вливалась смерть. Одурманивала его… Над ним бело-розовая извивалась, вишнегубая Неонила, дыша на него горячо и часто.

Но только что Вячеслав, осмелев, схватил ее, как на него гуртом наскочила злыдота.

— Шкада проклятый!.. — царапались бабы, — И тут шкадить?..

Вячеслав, отбиваясь от баб, крутился и юлил около Неонилы. Подмигивал ей:

— Ну как твой лесовик?.. Поликарп? Берегись, девка, Андрон точит на тебя ножик… А Людмила где?.. Не скажешь по секрету?.. Чтой-то нету ее… Ушла, знать…

Неонила молчала. Но, вскинув васильковые, открытые свои глаза, лихо тряхнула золотыми кудряшками.

— Кого хочу, того люблю. Андрон мне не указ!.. Гуляй, знай!..

— Сердцо мое!.. Хо-хо! — лихачом подвернувшись, подхватывал ее на руки вихревой, гривастый слепец-лесовик. — Обожми! Хо! Ты — жена моя… А Мария-дева от духа… Скоро, скоро увидим деву…

Шевелил серыми, нависшими над черными глазницами, как лес, бровями. Пурговую вскидывал, лохматую гриву, носясь с Неонилою в круговом плясе…

Тряслась хибарка. Перед окнами суровым и темным шумом шумели старые, побитые грозами березы. За ними медленно, словно нехотя, в темноте ворчал дальний гром. В лесу росла и надвигалась гроза.

В тесной толпе, смешавшись с зипунами и кожухами, от страха пригнув голову, юлил Вячеслав юлой. Подслушивал мужиков да мотал себе на ус.

— Ну, што нам с тобой делать? — стискивали его мужики: — Говори, змеево ты семя…

— Какой энто змей? — фыркал Вячеслав, крутясь волчком и за белесыми ресницами пряча ницые глаза: — Я - за вас же… А вы не соображаете этого?..

— Каккой ента змей!.. — кривлялись мужики. — Быт-то не знает, што… Гедевонов — от змея?..

— Как так? — прыгал чернец.

— А так. Матка евонная подкинута была старому барину… А как выросла — с змеем спуталась… От змея и родила Гедевонова-то… Ведь он твой батька?.. Бытто не знаешь!..

Кружились духини. В окна, вперемешку, били протяжные колдовские шумы берез, острый кровавый свет молний и гул отдаленного грома. Находила гроза.

Засокотал дух.

С ревом и свистом громада понеслась вкруг стола. А на столе вдруг, вскочив, выпрямилась во весь рост тонкая стройная девушка, с головы до ног завернутая в белые покрывала, страстно облегавшие молодое вздрагивающее тело…

Увидев чистую, пали лесовики перед ней ниц в жутком, внезапном наступившем молчании.

Поцеловал стопу ее Поликарп. И покрывала упали вдруг с ее плеч, как жемчужная пена…

Вспыхнула чистая заревом наготы своей и бездонного, извнутри светящегося взгляда. Над беснующейся, гудящей громадой затрепетала с благословляющими белыми нежными руками и черными кольцами волос, скатывающимися по розовой тугой груди. Знойное девичье тело ослепляло, как молния. Било в глаза нестерпимым огнем…