Пимен Карпов - Пламень

— Дух живет, где хощет… Облаву!.. С энтими молодцами, да дремать?.. Ать?.. Это дело мое… я за все отвечаю!.. Человеки просили с Людой штоб познакомить… Ой! Наделаем мы делов!.. Эй, молодцы!.. Энту ночь Людмила будет у отца своево Поликарпа… Выжег себе глаза который… Ну! За Людмилой!.. Спасать надо.

Крутнул головой. Сучьи кинул глаза свои на Марию. Буркнул вкрадчиво, тонкую вытянув, длинную шею.

— И Марию спасать… Гм…

— Погибели мне — не спасенья!.. — ощерилась вдруг та. — Да вы, гады, и погубить-то по-людски не погубите… А так… убьете только…

— Я же, понимаешь, за тебя… — съежился Вячеслав. — Я — демократ… И тебя возьмем с собою… в битву… то есть.

О порог грохнулась, закатилась Мария. Как раненый и истравленный зверь, что дергал под лавкой размелюзженной лапой, замерла. Смуглое, опаленное лицо ее под черными, отливающими вороненым серебром кольцами застыло. В глазах огненные круги пошли… Не выдержала — зазвягала по-собачьи, закукарекала, тошно и мутно прислушиваясь, как загудели бури и земля поплыла зыбкой волной…

Опомнившись, открыла глаза кликуша. Отовсюду скуластые обхаживали ее хари. Чернец жадно трогал ее обросшими рыжим волосом руками. Вилял зрачком:

— А отец-то твой где?.. Ать?..

— Ох… Какой… отец?.. — больно и пугливо охнула Мария. — Ага!.. Вот чего вы сюда приструнули… Так лучше ж я замерзну в снегу!.. Пустите!.. Оглоеды!..

Изгибаясь, проскочила сквозь толпу. Скрылась за дверью… белкой закружилась в снежном дыму леса…

Медленно водил Андрон тяжелыми серыми глазами. Гудел на Вячеслава едко водовоз:

— Ты, зныть, кх… того?.. Ну, да змеерода я… Гедевонова-то… скоро прикончу…

— Хе-хе-хе!.. — заюлил, хохоча, Вячеслав: — Гедевонов — папенька нам с тобою… Незаконнорожденные мы. А ты про него такое… Ать?.. Я ничего, я так… Дух живет, где хощет… Ну, ты посиди тут… — спешил уже чернец, извиваясь. — Ать?.. Я счас…

— Куда?.. — топнул Андрон.

— Я ничего… Я так… — отскочил чернец к двери. Ушел — вслед за Марией следопыт. За ним нырнули куда-то и хари. В землянке остались только Андрон да Власьиха.

— Ну… так!.. за Марией… — грохотал Андрея, хватаясь за грузную набрякшую голову. — Разорвут, смерды!.. Сгрызут живьем… Обгадят!..

В мутном натыкаясь чаду на валяющиеся бревна и стукаясь лбом в подставки, пополз по земляной скользкой обвалившейся лестнице вверх, раздетый, в продранной, замашной рубахе.

— Маре-я!.. — гукал Андрон, точно громовой раскат, в глубоком топком снегу, взметаемом свирепым гудящим ветром. — Марея!.. Вернись!..

Но густой голос глох и пропадал в снежном сумраке. А над помутнелой чадной головой, в вершинах оледенелых, перегнувшихся берез, с угрюмым проходил скрипом ветер, осыпая частым колючим снегом растрепанные жесткие Андроновы волосы. Разозлившись, гудящий снежной вихорь падал с вершин камнем под корни деревьев. И, взрыв рыхлые свежие сугробы, бил ими в открытую горячую грудь Андрона да в слипшиеся глаза…

Перед рассветом буря утихла. Но кликуши пробродивший целую ночь полузамерзший Андрон так и не нашел…

В этот год ждали конца света.

Все так же лютовала зима. У седобурунного слепца, у Поликарпа, в молельне, над крутым хвойным берегом затерянного снегами озера, отыскали Марию дровосеки, в Знаменском.

Но трогать беглянку уже больше никто не трогал. Там она и осталась зимовать, подружившись с дочерью слепого лесовика — с жуткой Людмилой — навеки.

В зимнем темном лесу скиты, молельни и избушки дровосеков под саванами снегов маячили огнями да сизыми дымами труб в долгие лунные ночи, точно жуткие знаки из глухих, неведомых миров.

Одиноко кто-нибудь из скита в скит пробирался лесной тропой. Пропадая под снегами. А звезды колдовали, переговаривались с огнями скитскими и молитвами — непонятным, только им ведомым языком тайн и угроз.

В обители Пламени, созидая Град солнца и готовя обновление мира, не унимались пламенники. Работали: писали послания, рассылали их тайно с верными и посвященными. Неугомонная била ключом жизнь даже и под саваном скитов. О красоте неистовствовали пламенники, копили молнии. Лунными ночами прознавали по звездам и вещим знакам — о грядущем, о судьбах человечества и духов…

И Крутогорова все так же мучила любовь — любовь попаляющая и ненавидящая, любовь — огонь, — загадка, и откровение извечного. Над загадками своими проводил он бессонные ночи. И готовил очищение. И ждал знака. А в солнечные, алмазные, зимние недели уходил, как и все, в лес на лесопилку, а то и к дровосекам в дебри непроходимые.