Берта Зуттнер - Долой оружие!

К весне наступаешь бурный период, когда события быстро сменяются одно другим. Австрия до того решительно заступается за Аугустенбурга, что Пруссия немедленно усматривает в этом нарушение гаштейнского договора и явно-враждебные намерения со стороны дружественной державы. Вслед за тем оба государства спешат вооружиться как можно надежнее, и Саксония также берет с них пример. Со всех концов бьют тревогу. «Война в виду, война в виду!» трубят газеты, и то же самое слышится во всех разговорах. Я чувствую себя так, как будто нахожусь на корабле в открытом море, и жду с минуты на минуту грозной бури…

Самым ненавистным человеком в Европе и мишенью для всевозможных нападок является теперь Бисмарк. 7-го мая происходит покушение на его жизнь. Имел ли в виду Блинд — злоумышленник — отвратить своим поступком надвигавшуюся бурю? И удалось ли бы ему достичь этой цели, если б он убил берлинского дипломата?

Я получаю из Пруссии от тети Корнелии письма, из которых видно, что там народ менее всего желает войны. У нас господствует всеобщий энтузиазм, и перспектива борьбы с пруссаками возбуждает воинственное одушевление, а «миллион отборного войска», стоящего наготове, волнует патриотической гордостью сердца австрийских граждан; в Пруссии же обнаруживается внутренний разлад. Бисмарк и в своем отечестве подвергается не меньшим нападкам и клеветам, чем в Австрии. Ходят слухи, будто бы ландвер отказывается участвовать в «братоубийственной» войне; толкуют также, что императрица Августа бросилась к ногам своего супруга, умоляя его сохранить мир. О, с какою радостью упала бы я рядом с нею на колени и увлекла за собою всех, всех своих сестер, заставив их молить о том же. Вот к чему следовало бы стремиться всем женщинам: «Мир, мир! Долой оружие!» Что, если б наша красавица-императрица также бросилась к ногам своего супруга и со слезами, подняв руки, молила его о разоружении? Но кто знает? Может быть, она и делала это; пожалуй, сам император искренно желал поддержания мира, однако давление со стороны его советников, ораторов, писак и крикунов сделало свое дело. И не мудрено: для единичной личности — даже на высоте царского трона — слишком трудно сопротивляться такой неодолимой силе.

1-го июня Пруссия заявляет на союзном сейме, что она немедленно приступит к разоружению, если Австрия с Саксонией подадут в том пример. На это из Вены тотчас ответили, что Пруссия уже давно намеревается напасть на Австрию в союзе с Италией, и потому Австрия готова предоставить на полное усмотрение германского союза дела с эльбскими герцогствами. Одновременно с тем, она намерена созвать в Гольштинии всесословное собрание.

Против такого заявления Пруссия протестует, так как оно противоречите гаштейнскому договору. Этим, по ее словам, Австрия возвращается к венскому трактату, которым было установлено общее владение; следовательно, Пруссия также имеет право занять Гольштинию, как она не противится с своей стороны занятию австрийцами Шлезвига. Пруссаки безотлагательно отправляются в Гольштинию. Габленц отступает, не прибегая к оружию, но не без протеста.

Перед тем Бисмарк выразился в циркуляре: «От Вены мы не встречали никакой предупредительности. Напротив, до слуха короля дошли из достоверного источника такие выражения государственных людей Австрии и советников императора („трич-трач“), которые явно доказывают, что министры, во что бы то ни стало, желают войны (значит желают народоубийства: какое тяжкое обвинение!) частью в расчете на победу, частью имея в виду уладить внутренние затруднения и поправить собственные расстроенные финансы с помощью прусской контрибуции (государственная мудрость?)».

9-го июня Пруссия заявляет союзному сейму, что он не имеет права решить один шлезвиг-гольштинский вопрос. Предлагается новый план реформы союза, при чем из него исключаются Нидерланды с Австрией. Тут пресса впадает уже в воинственный тон и, — как предписывает патриотический обычай, — пророчит несомненную победу. Верноподданный, призывающий своего государя к войне, не смеет допускать возможности поражения. Передовые статьи расписывают предстоящее вступление Бенедека в Берлин, а затем грабеж прусской столицы кроатами. Некоторые советуют даже прямо-таки сравнять ее с землею. «Грабеж», «сравниванье с землею», «прыжки через мечи» — все это хотя и не соответствует более нашим современным понятиям о народном праве, но слишком крепко засело у людей в головах после школьных уроков древней истории. О подобных вещах так часто говорилось в описаниях битв, выучиваемых школьниками наизусть, и так часто писалось в ученических сочинениях на заданную тему, что едва засядешь за составление газетной статьи о войне, как такие слова сами собой льются с пера. Презрение к врагу нельзя выразить в достаточно едкой форме; так, венские газеты принялись величать прусских солдат «портными, подмастерьями». Генерал-адъютант граф Грюнне хвастался «прогнать пруссаков мокрыми швабрами». Ведь подобные приемы — как хотите — способствуют «популярности» войны. Все это укрепляет народное самосознание.