Берта Зуттнер - Долой оружие!

Мы хотели купить именье на мой капитал, лежавший в банкирской конторе Шмита с сыновьями, а муж мой собирался в нем хозяйничать. При таких условиях, он не мог жаловаться, что ему нечем будет заниматься, что он сделается «ничем» и останется «ни с чем». На последние два пункта я отвечала следующим образом:

— Будешь ты императорско-королевским полковником в отставке и счастливым человеком, — разве этого не довольно? А имущество твое будет заключаться во мне, в нашем Руди и… будущих детях, — разве этого мало?

Он со смехом заключил меня в объятия.

Моего отца и других мы не хотели до поры до времени посвящать в наши планы, зная заранее, что нас примутся отговаривать, порицать, пророчить всевозможные неудачи и неприятности. Потом, когда дело сделается, нам будет уже легко дать отпор неудовольствию родных; когда муж и жена составляют друг для друга все на свете, чужие мнения не могут нарушить гармонии их жизни. Эта спокойная уверенность за будущее усиливала еще более наслаждение настоящим, которое и без того казалось таким светлым после только что пережитого тяжелого прошлого… Я могу лишь повторить: это было чудное время.

Мой сын Рудольф, теперь уже маленький мужчина семи лет от роду, начал понемногу учиться читать и писать, а его учительницей была я. Мне ни за что не хотелось предоставить бонне удовольствие — да в этом конечно, она и не нашла бы ничего приятного — следить за постепенным развитием его младенческой души, руководя им на первых ступенях знания. Часто мы брали мальчика с собою на прогулку и не уставали отвечать ему на вопросы, предлагаемые его пробуждающейся любознательностью.

Просвещали мы ребенка настолько хорошо и толково, насколько хватало нашего уменья, но зато никогда с ним не лицемерили, не боялись открыто сознаться в случае собственного незнания. «Мы не умеем объяснить тебе этого, Руди», ведь есть вопросы, неразрешимые ни для кого. Прежде случалось, что, не удовлетворившись нашим ответом, он обращался за объяснениями к тете Мари, к дедушке и даже к своей няньке. Эти трое тотчас разрешали его сомнения самым авторитетным тоном, и тогда Рудольф с торжествующим видом спешил похвастаться перед нами: «Вот, вы не знали, сколько лет месяцу, а я узнал: шесть тысяч лет. Смотрите же, не забудьте!» Тут мы с Фридрихом молча переглядывались. И в этом взгляде, в этом молчании сказывалась масса жалоб и сомнений, которые могли бы наполнить целую книгу о педагогике.

Особенно не нравилась мне игра в солдаты, которой занимались с мальчиком мой отец и брат. Я не успела оглянуться, как уж ребенку успели внушить понятие о «неприятеле», о необходимости его «поколотить». Однажды мы с Фридрихом наткнулись на такую сцену: Рудольф немилосердно бил хлыстом двоих пронзительно визжавших щенков.

— Вот это тебе, лукавый итальянец! — приговаривал он, нападая на одного из них, — а это тебе, забияка-датчанин! — И удары посыпались на другую собачку.

Фридрих сгоряча вырвал хлыст из рук усердного карателя враждебных наций.

— А вот это тебе, злой австриец, — произнес он, хлестнув раза два по плечам ребенка.

Итальянец с датчанином обрадовались возможности улепетнуть, и очередь визжать от боли наступила теперь для нашего малолетнего соотечественника.

— Ты сердишься на меня, Марта, за то, что я ударил твоего ребенка? В принципе я против телесных наказаний, но жестокое обращение с животными выводит меня из терпения…

— Ты хорошо сделал, — перебила я.

— Так значит… только с людьми… можно обращаться жестоко? — спросил ребенок прерывающимся от рыданий голосом.

— Тоже нет… еще меньше…

— Но ведь ты сам же колотил итальянцев и датчан?

— Они были враги…

— Значит, их можно ненавидеть?

— А вот не сегодня-завтра, — шепнул мне Фридрих, — пастор станет толковать ему о любви к врагам — о, логика! — И, обращаясь к мальчику, прибавил вслух:

— Врагов нужно бить не из ненависти, а потому что они сами хотят поколотить нас.

— Да за что же?

— Потому что мы их… — начал было новичок в педагогике, но тотчас спохватился: — нет, из этого заколдованного круга решительно не сыщешь выхода! Ступай играть, Руди: мы с мамой простили тебя.

Кузен Конрад, как мне казалось, понемногу приобретал благоволение Лили. Постоянство действительно преодолевает все препятствия. Я желала этой свадьбы и с удовольствием замечала, как глаза моей сестры сияли радостным блеском, едва она заслышит знакомый стук копыт лошади Конрада, и как она вздыхала, когда он уезжал. Кузен не ухаживал больше за нею, т. е. не говорил ей о своей любви, не возобновлял предложения, но вел правильную осаду против ее сердечка.