Берта Зуттнер - Долой оружие!

— Нет.

— Ко мне?

Я кивнула головой.

— Что же могли вы подумать обо мне такого, что навело вас на горькие мысли и чего вы не можете сказать? Не было ли это…

— Не ломайте голову; я отказываюсь от дальнейших объяснений.

Тут я встала и взглянула на часы.

— Уж половина десятого… Я хочу проститься с тобою, папа…

Отец поднял голову от своих карт.

— Ты идешь на вечер?

— Нет, домой; вчера я поздно легла…

— И тебя клонит ко сну?… Плохой комплимент по вашему адресу, Тиллинг!

— Нет, нет, — возразила я, улыбаясь, — барон не виноват… напротив, он доставил мне большое удовольствю своей беседой.

Я распрощалась с отцом и доктором. Тиллинг попросил позволения проводить меня до кареты. Он сам надел мне на плечи шубу в передней и вел под руку с лестницы. Приостановившись на ступенях, барон спросил, серьезно заглядывая мне в глаза:

— Еще раз, графиня: не сердитесь ли вы на меня?

— Нет, честное слово.

— Тогда я спокоен.

Подсаживая меня в карету, он крепко пожал мне руку и поднес ее к губам.

— Когда же вы позволите мне побывать у вас?

— По субботам я постоянно…

— Вы постоянно дома; понимаю — значит, никогда. Он наклонился и отошел.

Мне захотелось подозвать его к себе, но лакей захлопнул дверцу.

Откинувшись в угол экипажа, я была готова расплакаться капризными слезами, как рассерженный ребенок. Я бесилась на саму себя. Как можно было обойтись так холодно, так невежливо, почти грубо с человеком, внушавшим мне горячую симпатию. Во всем виновата принцесса… О, как я ненавидела ее! Но что это значит?… Ревность?… И вдруг, как молния, осветило меня сознанием, что я влюблена в Тиллинга. „Влюблена…лена…лена!“ — казалось выстукивали колеса по мостовой. — „Ты любишь его“ — точно подсмеивались надо мною быстро мелькавшие мимо окна кареты уличные фонари… — „Ты любишь его“ — доносилось до меня откуда-то издалека вместе с запахом духов от перчатки, когда я прижала ее к своим губам тем местом, которое он поцеловал.

На другой день я занесла в красные тетрадки следующее: „То, что твердили мне вчера колеса экипажа и уличные фонари — неправда или, во всяком случай, несовсем правда. Расположение к благородному и умному человеку — это так, но страсть? нет. Не стану же я отдавать своего сердца мужчине, который принадлежит другой. Он также чувствует ко мне симпатию, мы сходимся во многом; может быть, даже я единственная, кому он высказывает свои взгляды на войну, но чтоб Тиллинг был в меня влюблен — о, до этого слишком далеко! А тем менее я позволю себе в него влюбиться. Я не пригласила его бывать в моем доме вне официальных приемов: такая сдержанность после нашей задушевной беседы могла показаться ему несколько странной… Он ненавидит приемные дни; он явно был обижен… но, пожалуй, так лучше. Когда после вчерашних впечатлений, так сильно взволновавших меня, пройдет недели две, я буду в состоянии встретить Тиллинга совершенно спокойно, свыкнувшись с мыслью, что он любит другую; тогда наши дружеские отношения, основанные на сходстве мнений, сделаются безопасными для снокойствия моего сердца. Действительно, беседы с ним доставляют мне большое удовольствие: он совсем не то, что другие. Я рада, что могу сегодня так хладнокровно констатировать этот факт; вчера же одну минуту мне стало страшно за себя; эта внезапная, неуместная вспышка жгучей ревности… но теперь все прошло: мой страх рассеялся“.

В тот же день я посетила свою приятельницу Лори Грисбах, в доме которой так неожиданно узнала о смерти моего бедного Арно. Лори была мне ближе всех из числа знакомых дам — моих сверстниц. Не то, чтоб мы во многом сходились между собою или вполне понимали одна другую, что обыкновенно служит основой истинной дружбы — нет, но мы вместе росли, одновременно вышли замуж, видались тогда почти ежедневно, и эта одинаковость положения и постоянные встречи невольно сблизили нас, несмотря на резкое отличие характера и некоторых взглядов на вещи. По крайней мере, в известном, хотя и ограниченном, кругу интересов мы искренно сочувствовали друг другу и приятно проводили вместе целые часы. Разумеется, Лори не знала многих сторон моей внутренней жизни, я никогда не говорила ей о своих умственных заняпях в уединении и не чувствовала потребности делиться с нею тем, что было почерпнуто мной из книг. Как редко можно открыть перед человеком всю свою душу! Я очень часто испытывала это в жизни, когда мне приходилось раскрывать перед одним из друзей одну, перед другим — другую сторону своего духовного „я“. Иначе говоря, приходя в соприкосновение с той или этой личностью, я касалась только соответственного ограниченного регистра нот, при чем остальная клавиатура молчала. То же самое было между мной и Лори; у нас находилось много предметов для продолжительных бесед: общие воспоминания детства, наши дети, различные события и происшествия в нашем кругу, туалеты, английские романы и т. п.