Берта Зуттнер - Долой оружие!

— Пруссаки идут, пруссаки идут! — выговорила я, задыхаясь.

Всегда бывает как-то приятно сообщить первому важную новость.

— Черт бы их побрал! — выбранился отец; но тетя Мари благоразумно заметила:

— Я сейчас велю г-же Вальтер приготовить все нужное к их приему.

— А где же Отто? — спросила я. — Его непременно надо предупредить заранее, чтоб он не вздумал выкинуть какой-нибудь шутки… или обойтись невежливо с гостями.

— Его нет дома, — отвечал папа, — сегодня он отправился с утра стрелять куропаток. Жаль, что ты не видала, как к нему идет охотничий костюм… Отличный из него выйдет малый; сердце радуется на такого сына!

Между тем, в доме послышался шум торопливых шагов и взволнованные голоса.

— Ну, принесло уж этих негодяев! — со вздохом произнес отец.

Вдруг с силой распахнулась дверь и в комнату вбежал камердинер Франц.

— Пруссаки, пруссаки! — кричал он таким тоном, каким кричат: «пожар».

— Ну, что ж, они нас не съедят, — угрюмо отвечал отец.

— Да они ведут с собой кого-то, — продолжал слуга дрожащим голосом, — кого-то из здешних грумицких, только я не успел рассмотреть его хорошенько; он выстрелил по ним, да и как не выстрелить по таким мерзавцам?… Ну, этот бедняк теперь пропал.

Тут до нас долетел стук лошадиных копыт, и нестройный гул голосов еще усилился. Мы вышли в сени и стали у окна, выходившего во двор. Как раз в эту минуту в ворота въезжали прусские уланы и посреди них — с упрямой миной и бледным лицом — шагал мой брат Отто.

Отец громко вскрикнул и бросился вниз по лестнице. Ясно, что тут случилась неприятная история, которая могла кончиться плохо. Если Отто действительно стрелял по прусским солдатам, а это было очень на него похоже… Нет, я не могла думать о таком ужасе… У меня не хватило духу последовать за отцом; привыкнув искать утешения и поддержки только возле Фридриха, я хотела броситься в комнату мужа, но тут отец и брат взошли на крыльцо. По их лицам я угадала, что всякая опасность рассеялась.

Из объяснений Отто мы узнали следующее: выстрел произошел случайно. Завидев издали улан, мальчик вздумал взглянуть на них поближе, побежал напрямик через поля, споткнулся, упал возле придорожной канавы и его ружье разрядилось само собою. В первый момент солдаты не поверили словам молодого охотника; они окружили его и привели, как пленника, в замок. Но когда юноша оказался сыном генерала Альтгауза и воспитанником военно-учебного заведения, эти люди перестали сомневаться в достоверности его оправдания. «Сын солдата и сам будущий солдат может стрелять по неприятелю только в честном бою, но никак не во время перемирия, да еще таким предательским манером», — сказал мой отец, и тогда прусский офицер, убежденный его словами, отпустил Отто на свободу.

— А ты в самом деле невиноват? — спросила я мальчика. — При твоей ненависти к пруссакам, меня нисколько не удивило бы, если б ты…

Отто потряс головой.

— Надеюсь, мне еще представится случай в жизни пристрелить несколько таких франтов не из засады, а подставив собственную грудь под их пули.

— Ай да молодец! — воскликнул папа, восхищенный таким ответом.

Но я не могла разделять его восхищения. Все эти громкие фразы, в которых человеческая жизнь — своя и чужая — ставится ни во что, были мне противны. Впрочем, я от души радовалась благополучной развязке; каким страшным ударом было бы для моего бедного отца, если бы прусские уланы немедленно расправились с мнимым преступником! — Тогда несчастная война, прошедшая пока благополучно для нашей семьи, закончилась бы для нее страшной катастрофой.

Тем временем в Грумиц прибыла часть войска, назначенная сюда на постой. В наш замок назначили двоих полковников и шестерых офицеров. В деревне были расквартированы нижние чины. На дворе у нас поставили караул из двоих солдат. К вечеру явились и к нам невольные и непрошенные гости. Мы уже давно были готовы к этому, и г-жа Вальтер заблаговременно привела в порядок запасные комнаты, где все было приготовлено к их приему. Повар запасся провизией, а в нашем погребе было достаточное количество вина в бочках и в обросших мохом старых бутылках: господам пруссакам предстояло полное раздолье.

Когда раздался звонок к обеду и все общество собралось в гостиную, тут было чем полюбоваться — картина вышла блестящая и полная оживления. Мужчины, включая и министра «Конечно», приехавшего к нам погостить, были в мундирах; дамы разряжены, как на званый вечер. Уже давно не выступали мы таким образом «во всеоружии»; но всех нас в этом отношении перещеголяла кокетка Лори, только что прибывшая в тот день из Вены; узнав, что к нам пожаловали иностранные офицеры, она вынула из чемодана свое лучшее платье и украсила себе прическу и корсаж свежими розами. Она явно собиралась вскружить голову кому-нибудь из представителей вражеского войска. Я, с своей стороны, была готова позволить ей завоевать хоть все прусские батальоны, только бы она оставила в покое моего Фридриха. — Лили, счастливая невеста, разоделась в хорошенький туалет небесно-голубого цвета; Роза, вероятно очень довольная присутствием молодых кавалеров, закуталась в облако розовой кисеи; только я, в виду того, что военное время — хотя бы нам и некого было оплакивать — все-таки есть время печали, надела черное платье. Мне до сих пор памятно странное впечатлите, какое я испытала в этот день при входе в гостиную. Блеск, оживление, изящная роскошь, нарядные женщины, красивые мундиры — какой контраст с виденными мною недавно картинами человеческого страдания, грязи и смерти! И вот именно эти блестящие, веселые, изящные люди добровольно создают жестокое людское бедствие: они не хотят ничего сделать, чтоб устранить его, а напротив, прославляют его, превозносят и своими золотыми кантиками и звездочками стараются доказать, как они гордятся своим званием носителей и столпов человекоубийственной системы!..