Берта Зуттнер - Долой оружие!

Но вот прошел и томительный час ожидания. Хрипевшего больного унесли прочь. «Положите его вон туда, на скамью!» — донесся до меня голос полкового врача — «этого нельзя уж и перевезти в госпиталь: он на три четверти покойник». А, между тем, этот «покойник на три четверти» очевидно услыхал и понял сказанное, потому что с отчаянием всплеснул руками и поднял их к небу.

Наконец меня усадили в вагон, в обществе двоих врачей и четырех сестер милосердия. Воздух был удушливо зноен; в нашем купе пахло больницей и ризницей — карболкой и ладаном. Мне было дурно; я прислонилась в угол и закрыла глаза.

Поезд тронулся. В этот момент каждый отъезжающий непременно вспоминает о цели своего путешествия. До сих пор мне довольно часто случалось ездить по северной железной дороге, но тогда меня ждал впереди приезд в какой-нибудь переполненный гостями замок или улыбалась приятная перспектива повеселиться на водах; по той же дороге мы отправились с Фридрихом из Вены сейчас после венца — счастливое воспоминание! Тогда меня ожидал блестящий и задушевный прием в столице «Пруссии» (не странно ли, что это слово звучало теперь совсем иначе для моего слуха?) Ну, а сегодня куда я отправляюсь? На поле битвы и в близлежащие лазареты — в царство смерти и страдания. У меня мороз пробежал по коже.

— Сударыня, — обратился ко мне один из врачей, — мне кажется, вы сами больны… Вы так бледны и как будто страдаете.

Я подняла, на него глаза. Говоривший был симпатичный господин, еще очень юный. Вероятно, он только вступал на медицинское поприще. Как благородно, с его стороны, с первых же шагов посвятить себя такой почтенной деятельности, сопряженной с такими опасностями и трудами! Я чувствовала благодарность к этим людям, сидевшим со мной в вагоне, за их человеколюбие. Самоотверженный, в буквальном значении слова, сердобольные сестры милосердия также внушали мне почтение. Но что в сущности мог сделать каждый из них? При всем самоотвержении, он приносил только на какой-нибудь лот облегчения страдальцам. где человеческое бедствие могло быть измерено разве тысячами центнеров; а эти мужественные монахини, вероятно, питали такую же всепобеждающую любовь к человечеству, какую я чувствовала только к моему мужу. Как я недавно почувствовала, что если б страшно изуродованный и возбуждающи отвращение солдат, который хрипел у моих ног, оказался моим Фридрихом, то всякая гадливость и страх исчезли бы во мне, так и эти женщины чувствовали ко всякому из своих ближних такое сострадание, что оно побеждало в них все другие чувства; но это достигалось силою возвышенной любви к их избранному жениху, Христу. Однако и эти благородный души могли сделать сравнительно очень немного! Что значить один лот любви там, где свирепствовали тысячи центнеров ненависти!..

— Нет, доктор, — отвечала я на участливый вопрос молодого врача — я вовсе не больна, а только утомилась.

— Ваш супруг, по словам барона С., был ранен под Кениггрецом, и вы едете туда, чтобы ухаживать за ним, — вмешался штабной доктор в наш разговор. — Известно ли вам, в каком из окрестных местечек он находится?

Этого я не знала.

— Мне придется остановиться в Кенигингофе, — отвечала я, — там ожидает меня наш хороший знакомый, доктор Брессер.

— Ах, я его знаю… Мы вместе с ним обыскивали поле сражения три дня тому назад.

— Обыскивали поле сражения? — повторила я, содрогаясь: — расскажите, пожалуйста…

— Да, доктор, непременно расскажите, — повторила за мной одна из монахинь, — ведь, пожалуй, и нам по своей должности придется когда-нибудь принимать участие в таких поисках.

И полковой врач принялся рассказывать. Конечно, я не могу передать в подробности его речей, тем более, что его рассказ не был вполне последователен; он часто прерывал его, уклонялся в сторону, а иногда и совсем отказывался продолжать это описание, так что только настойчивые вопросы любознательных сестер милосердия заставляли его продолжать. И все-таки эти отрывочные рассказы вызываюсь в моей памяти законченный ряд картин, которые так сильно запечатлелись в моем мозгу, что я не могла их позабыть до сих пор. При иных обстоятельствах я не с такою жадностью прислушивалась бы к словам доктора и не могла бы так ясно их запомнить — ведь мы так легко забываем слышанное и прочитанное, — но при моем тогдашнем настроении, благодаря повышенной восприимчивости нервов, картины, которые мне описывали, производили на меня впечатление пережитого. Мучительная забота о Фридрихе, овладевшая мною до потери обыкновенной рассудительности, довела меня почти до галлюцинаций; по крайней мере, во всех ужасных сценах в рассказе доктора я представляла себе Фридриха действующим лицом, и они потрясали меня до глубины души, как будто я была очевидицей всего этого. Потом я занесла весь этот материал в мою красную тетрадку и теперь привожу оттуда читателю некоторый страницы, написанные как будто бы от имени самого рассказчика.