Витольд Гомбрович - Космос

Не говоря уже о том, что во мне вновь поднимались подозрения: он или не он, не у него ли рыльце в пушку… с воробьем… с палочкой… Сколько раз я уже говорил себе, что это нонсенс! Но ведь было же в нем что-то такое, да, в нем что-то было, его лысое и круглое лицо в пенсне кривилось болезненно, но и алчно, явная алчность, и алчность хитрая… вдруг он срывается изо стола и сразу возвращается с засушенной былинкой: – Вот это оттудасиум! До сего дня хранюсиум! Оттуда, с того места чудесноватенького, только черт его знает… на лугу сорвал?… или у дороги?…

Он стоит с засушенной былинкой, а у меня вертится в голове: «Былинка… былинка… палочка?»

И ничего.

Так прошли два-три дня. Наконец, когда в семь утра мы начали рассаживаться по коляскам, могло показаться, что мы действительно ставим крест: перед нами дом, но уже на стадии заброшенности, отмеченный клеймом скорого одиночества, оставленный под опеку Катаси, которой даны строгие инструкции касательно различных мер предосторожности: за всем следи, двери открытыми не оставляй, – в случае чего, стучи, Катася, соседям, – однако эти распоряжения относились уже к тому, что через мгновение должно остаться за нами, позади. Так и случилось. Тронулись клячи в равнодушной заре по песчаной дороге, дом исчез, трусцой бежала пара пегих кобыл, гураль перед нами, коляска тряслась и скрипела, на покрытых ковриками сиденьях Людвик, Лена и я (Леон с Фуксом ехали первой коляской) с заспанными глазами… после того, как дом скрылся из виду, осталось уже только движение, толчки на выбоинах, сонные звуки езды и перемещение предметов… но наше путешествие еще не началось, сначала мы должны были заехать в пансионат, чтобы захватить одну из молодых супружеских пар. Тряска и толчки. Мы заезжаем, молодая пара с разными сверточками забирается в коляску, смех, полусонные поцелуи с Леной, разговор, но нескладный, пресное все…

Мы вынырнули на шоссе и выкатились в открывающееся пространство, мы едем. Медленная рысь коней. Дерево. Приближается, проплывает, исчезает. Забор и дом. Поле, чем-то засеянное. Отлогие луга и круглые холмы. Телега с решетками по бокам. Надпись на бочке. Автомобиль, разогнавшись, несется. Езду дополняла тряска, скрипы, качка, рысь, лошадиные зады и хвосты, гураль с кнутом, а надо всем этим небо раннего утречка и солнце, уже назойливое, уже начинающее пощипывать шею. Лена подпрыгивала и наклонялась вместе с коляской, но это не имело значения, вообще ничего не имело значения для медленного исчезновения, в чем сущность езды, я был увлечен, но другим, тем, у чего не было тела, а лишь соотношение скорости, с которой исчезали более близкие предметы, с замедленным перемещением удаленных объектов, а также тех, очень далеких, почти застывших на месте, – это меня увлекало. Я раздумывал над тем, что во время езды предметы появляются только для того, чтобы исчезнуть, и они не имеют значения, как и пейзаж, важно лишь появление и исчезновение. Дерево. Поле. Еще дерево. Исчезли.

Не было меня, я отсутствовал. Впрочем (думал я), почти всегда приходится отсутствовать или, точнее, присутствовать, но не полностью, и это результат нашего обрывочного, хаотичного и уклончивого, гнусного и подлого общения с окружающими; а уж люди, принимающие участие в светских развлечениях, скажем, в прогулке с друзьями, пожалуй (так я прикидывал и комбинировал), и на десять процентов не участвуют и не присутствуют. А уж в нашем случае нахлынувшая волна предметов и предметов, пейзажей и пейзажей, такая ширь после недавней, только вчерашней обособленности в тесных границах камешков-комочков, пылинок, засохших былинок, трещин и т. д., и т. п., волдырей и стаканов, бутылок, шерстинок, пробок и т. д., и т. п., а также фигур, ими образованных, и т. д., и т. п. была просто всепоглощающей, неохватная река, разлив, наводнение, необъятные воды. Я тонул, погибал, и рядом со мной гибла Лена. Тряска. Рысь. Скудный, сонный разговор с новой парой. Ничего особенного, только и всего, что я отдаляюсь с Леной от дома, в котором осталась Катася, и с каждой минутой мы все дальше и дальше и через минуту будем еще дальше, и там дом, калитка, деревца, побеленные и привязанные к кольям, там дом, а мы все дальше и дальше.

Но постепенно наша коляска заряжалась бодростью, новая пара, он – Люлюсь, она – Люлюся, начинали оживать и скоро, после вступительных «ой, Люлюсь, я, кажется, термос забыла» или «Люлюсь, забери этот рюкзак, он мне давит», они вовсю принялись за люлюсование!