Джон Пассос - Три солдата

– Ну и я тоже. Я вовсе не так уж высоко понимаю об этих молодчиках, которые задирают нос, потому что пошли добровольцами. А ты?

– Я тоже, черт побери!

– В самом деле? – раздался тонкий, заикающийся голос с другой стороны Эндрюса. – Ну, я могу одно сказать: если бы я не записался, все мое дело пошло бы прахом. Нет, сэр, никто не может сказать, что я сразу не пошел добровольцем.

– Ну, это ты так рассуждаешь, – сказал Эппельбаум.

– Правильно, черт возьми, я так рассуждаю!

– Ну а разве твое дело не пошло прахом все равно?

– Нет. Я могу взяться за него снова с того места, где оставил. У меня прочная фирма.

– Какая?

– Бюро похоронных процессий; папаша занимался этим еще до меня.

– Ну так ты должен себя чувствовать здесь как рыба в воде, – сказал Эндрюс.

– Вы не имеете никакого права так говорить, молодой человек! – сердито сказал гробовщик. – Я гуманный человек. Я никогда не мог бы чувствовать себя как рыба в воде в этой грязной бойне.

Сестра проходила мимо их коек.

– Как вы можете говорить такие ужасные вещи, – сказала она. – Свет потушен. Нужно лежать тихо, ребята… А вы, – она поправила простыни владельца бюро похоронных процессий, – вспомните только, что эти гунны сделали в Бельгии… Бедная мисс Капель! Такая же сестра, как и я…

Эндрюс закрыл глаза. В палате было тихо. Вокруг слышался только свистящий храп и тяжелое дыхание истерзанных людей.

– А я-то принял ее за царицу Савскую, – сказал он, делая гримасу в темноте. Затем он начал думать о музыке, которую собирался написать к царице Савской, до того как жизнь его оборвалась в пустой комнате, где они измерили его и сделали из него солдата. Стоя во мраке, в пустыне своего отчаяния, он услышит вдалеке звуки караванов, звон колокольчиков, хриплый звук рогов, крики ослов и гортанные голоса людей, распевающих песни пустынных дорог. Он поднимет глаза и увидит перед собой трех зеленых наездников, держащих под уздцы своих покрытых пеной ослов и неподвижно указывающих на него своими длинными пальцами. И вдруг горячий крутящийся вихрь музыки завьется вокруг него, звуки флейт, литавр, хриплых рогов и плачущих волынок, а факелы будут гореть красным и желтым пламенем, сплетая вокруг него огненный шатер. По краям шатра будут толпиться вьючные мулы, смуглые погонщики, покрытые пышными чепраками верблюды и слоны, сверкающие драгоценной упряжью. Обнаженные рабы согнут перед ним свои блестящие спины, расстилая ковер у его ног, и сквозь пламя факелов к нему приблизится царица Савская, покрытая изумрудами и тусклыми золотыми украшениями, а конец ее длинного шлейфа будет нести обезьянка, подпрыгивающая сзади. Царица положит свою руку с тонкими фантастическими ногтями на его плечо, и, глядя в ее глаза, он почувствует вдруг, что овладел всеми пламенными образами своего желания.

О, если бы только он был свободен, чтобы работать! Все месяцы, которые он загубил в своей жизни, проходили перед его глазами, точно процессия призраков. Он лежал на своей койке, глядя широко раскрытыми глазами на потолок и отчаянно надеясь, что раны его заживут еще не скоро.

Эппельбаум сидел на краю койки, одетый в чистую новую форму. На левом рукаве, который висел пустой, ясно виднелись еще сгибы, по которым он был заглажен.

– Так ты в самом деле отправляешься? – сказал Эндрюс, поворачивая на подушке голову, чтобы посмотреть на него.

– Можешь прозакладывать свои штаны, Энди… И ты бы тоже мог выбраться отсюда великолепнейшим манером, если бы немного потолковал с ними.

– О, видит Бог, как бы я хотел этого! Не то, чтобы меня так уж тянуло домой, а вот только бы вылезть из формы.

– Я ни капельки не осуждаю тебя, в следующий раз мы будем все умнее… Председателем бюро по набору – вот кем я буду теперь!

Эндрюс засмеялся.

– Если бы я не был таким простофилей…

– Ты был не единственным, – раздался из-за спины Эндрюса заикающийся голос гробовщика.

– Черт, а мне казалось, что ты пошел добровольцем, гробовщик.

– Да, так оно и было, видит Бог. Только я не знал, что все это так обернется.

– Что же, ты воображал, что это будет пикник?

– К черту! Меня не то беспокоит, что я наглотаюсь газу, или угожу под снаряд, или еще что-нибудь, а только я думал, что мы наведем тут порядок, когда придем. У меня, знаете, было большое дело по похоронной части, папаша еще до меня занимался этим. Мы имели всю самую лучшую работу в Тилетсвилле…

– Где? – перебил Эппельбаум смеясь.

– Тилетсвилл. Ты что, географии не обучался?