Джон Пассос - Три солдата

– Я буду грести, – сказал Эндрюс.

Лодку быстро несло по течению. Через несколько минут они пристали к берегу напротив дома Женевьевы.

– Пойдемте пить чай, – сказала Женевьева.

– Нет, я должен работать.

– Вы пишете что-нибудь новое?

Эндрюс кивнул головой.

– Как называется?

– «Душа и тело Джона Брауна».

– Кто это Джон Браун?

– Это был сумасшедший, желавший освободить людей. О нем сложена песня.

– Это основано на народных мотивах?

– Нет, насколько я знаю… Я только вчера задумал это. Имя Джона Брауна пришло мне в голову в силу любопытной случайности.

– Вы придете завтра?

– Если вы не будете очень заняты.

– Дайте сообразить. Буало придут к завтраку. К чаю никого не будет. Мы можем пить чай одни.

Он взял ее руку и задержал в своей, неловко, как ребенок, знакомящийся с новым товарищем.

– Хорошо, к четырем. Если никого не будет, мы займемся музыкой, – сказал он.

Она быстро выдернула у него руку, сделала формальный прощальный жест и пошла через дорогу к воротам не оглядываясь. В голове у него была одна мысль – добраться до своей комнаты, затворить дверь и броситься лицом на постель. «Не знаю, не буду ли я плакать», – подумал он.

Госпожа Бонкур сходила с лестницы, когда он поднимался. Он сошел вниз и подождал. Когда она поравнялась с ним, отдуваясь немного, то сказала ему:

– Значит, вы друг мадемуазель Род, месье?

– Как вы узнали об этом?

Две ямочки появились на ее щеках у углов губ.

– Вы понимаете, живя в деревне, обо всем узнаешь, – сказала она.

– До свиданья, – сказал он, поднимаясь по лестнице.

– Но, месье… Вы должны были сказать мне. Если бы я знала, я бы не просила вас платить вперед! О, никогда! Вы должны извинить меня, месье.

– Хорошо.

– Месье американец? Вы видите, я много кое-чего знаю. – Ее одутловатые щеки тряслись, когда она смеялась. – И месье знаком уже давно с мадам и мадемуазель Род. Старый друг! Месье музыкант?

– Да. Доброй ночи! – Эндрюс взбежал по лестнице.

– До свиданья, месье.

Ее певучий голос несся ему вслед. Он захлопнул за собой дверь и бросился на постель.

Когда Эндрюс проснулся на следующее утро, первая его мысль была о том, как долго ему придется ждать сегодня часа, когда он увидит Женевьеву. Потом он вспомнил их разговор накануне. Стоило ли вообще идти, чтобы увидеться с ней, спрашивал он самого себя. Он чувствовал, как постепенно им овладевает холодное отчаяние. Одну минуту ему казалось, что он был единственным живым существом в мире мертвых машин; жабой, пробирающейся через дорогу под носом у парового катка. Вдруг ему пришла на намять Жанна. Он вспомнил ее испорченные работой пальцы, лежащие у нее на коленях. Он представил себе, как она в одну из сред вечером ходила взад и вперед перед кафе «Роган», тщетно ожидая его. Что бы сделала Жанна на месте Женевьевы? В сущности, люди всегда одиноки; как бы они ни любили друг друга, настоящего единения быть не может. Те, которые едут в карете, никогда не будут чувствовать так, как чувствуют другие – жабы, скачущие через дорогу. Он не чувствовал злобы к Женевьеве.

Эти мысли скользили у него в голове, пока он пил кофе и ел сухой хлеб (это был весь его завтрак); а потом, бродя взад и вперед по берегу реки, он чувствовал, что его ум и тело как бы расплавляются и, изгибаясь и дрожа, склоняются перед напором музыкальных волн в нем, как тополя склоняются под ветром. Он очинил карандаш и снова поднялся в свою комнату.

Небо в этот день было безоблачно. Когда он сел за свой стол, голубой – четырехугольник в окне, и холмы, увенчанные ветряными мельницами, и серебристо-голубая поверхность реки – все это было постоянно перед его глазами. Временами он быстро записывал ноты, не чувствуя ничего, не думая ни о чем, не видя ничего; по временам он подолгу сидел, глядя на небо и на ветряные мельницы с каким-то смутным ощущением счастья, забавляясь игрой неожиданных мыслей, которые приходили и исчезали, подобно ночным бабочкам, влетающим в окно, чтобы, побившись о потолок, наконец исчезнуть не зная куда.

Когда часы пробили двенадцать, он почувствовал, что очень голоден. В течение двух дней он не ел ничего, кроме хлеба, сосисок и сыру. Найдя госпожу Бонкур внизу, за стойкой, вытирающей стаканы, он заказал ей обед. Она принесла ему сразу тушеное мясо и бутылку вина и, встав около него подбоченясь и показывая ямочки на толстых, красных щеках, наблюдала, как он ел.

– Месье ест меньше, чем все молодые люди, которых я когда-либо видела, – сказала она.