Джон Пассос - Три солдата

Он на цыпочках спустился вниз.

– Все в порядке. Ты можешь подняться, Жанна, – сказал он.

Она с довольно натянутым видом села у огня в кресло с прямой спинкой.

– Какой красивый огонь! – сказала она.

– Жанна, мне кажется, я безумно в тебя влюблен, – сказал Эндрюс возбужденным тоном.

– Как в Комической опере? – Она пожала плечами. – Комната славная, – сказала она. – О, какая большая кровать…

– Ты первая женщина, которая вошла сюда, Жанна… Но этот мундир ужасен…

Эндрюсу представились вдруг трепещущие тела, заключенные в такие же мундиры и принуждаемые к окостенелым движениям автоматов в этом чудовищном фарсе превращения людей в машины. О, если бы он мог одним движением вернуть всех этих рабов мундиров к жизни, свободе и счастью! В этой мысли все потонуло на мгновение.

– Но ты оторвал пуговицу! – вскрикнула Жанна с истерическим смехом. – Мне придется ее пришить.

– Ничего. Если б ты знала, как я их ненавидел!

– Какая у тебя белая кожа… точно у женщины. Я думаю, это оттого, что ты блондин, – сказала Жанна.

Шум двери, которую энергично трясли, разбудил Эндрюса. Он встал и, остановившись на минуту посреди комнаты, не мог собраться с мыслями. Стук в дверь продолжался, и он услышал голос Уолтерса, кричавшего: «Энди! Энди!» Эндрюс почувствовал, что стыд подползает к нему, как тошнота. Он почувствовал страстное отвращение к себе, Жанне и Уолтерсу. У него явилось побуждение двигаться крадучись, точно он что-то украл. Он подошел к двери и слегка приоткрыл ее.

– Послушай, Уолтерс, старина, – сказал он, – я не могу тебя впустить. Со мной девушка: Мне очень жаль. Я думал, что ты не вернешься до завтра.

– Ты шутишь, что ли? – раздался голос Уолтерса из темной прихожей.

– Нет! – Эндрюс решительно закрыл дверь и снова запер ее.

Жанна все еще спала. Ее черные волосы распустились и разметались по подушке. Эндрюс старательно поправил на ней одеяло.

Затем он взобрался на другую кровать и долго лежал, бодрствуя и уставившись в потолок.

Публика, проходившая по бульвару, с любопытством смотрела через решетку на очередь людей в темно-оливковых мундирах, протянувшуюся через двор. Очередь медленно двигалась мимо стола, за которым сидели офицер и двое рядовых, склонившись над длинными ведомостями и кучками бледно окрашенных банкнот и серебряных франков. Над головами мужчин поднимался в солнечном сиянии легкий налет от папиросного дыма. Раздавался шум голосов и шаркающих по гравию шагов. Люди, получившие жалованье, уходили с бодрым видом, позвякивая деньгами в карманах.

Лица у людей за столом были красные, напряженные и серьезные; они резким движением пихали деньги в руки солдатам и произносили их имена, словно отщелкивали их на какой-то машине.

– То-то был ад! – говорил в очереди один солдат другому. – Помнишь этого парнишку, умершего в казармах?

– Еще бы! Я был тоже в санитарах. В этой команде был сержант, сущий дьявол; он хотел заставить мальчишку встать, а лейтенант пришел и сказал, что предаст его военному суду. Мальчишка, оказалось, вышел уже в тираж.

– Отчего он умер?

– Разрыв сердца, вероятно. Не знаю, впрочем, он никогда не мог примениться к этой жизни.

– Ну, в этой дыре, в Косне, нетрудно было сыграть в ящик.

Эндрюс получил деньги. Уходя, он подошел к солдатам, разговор которых слышал.

– Вы были в Косне, ребята?

– Именно.

– Вы знали парня по фамилии Фюзелли?

– Я не знал.

– Как же нет? – сказал другой. – Не помнишь Дэна Фюзелли? Он еще мечтал, что будет капралом. А вышло совсем другое.

Оба рассмеялись.

Эндрюс ушел со смутным раздражением. На бульваре Монпарнас [73]было много солдат. Он свернул на боковую улицу: он чувствовал какой-то страх и унижение, как будто он каждую минуту мог услышать резкий голос сержанта, выкрикивающий ему приказания.

Серебро в карманах его брюк звенело при каждом шаге.

Эндрюс облокотился на балюстраду галереи и смотрел вниз на сквер против Комической оперы. У него кружилась голова от красоты услышанной им музыки. Он чувствовал где-то в глубине сознания грандиозные ритмы моря. Люди болтали вокруг него на широкой переполненной галерее, но он сознавал только синевато-серую ночную мглу, где огни рисовали узоры из зеленоватого и красноватого золота.

И, отвлекая его внимание от всего прочего, ритмы скользили по нему, как морские волны.

– Я так и думала, что вы будете здесь, – услышал он около себя спокойный голос Женевьевы Род.