Джон Пассос - Три солдата

– Косн, конечно, адская дыра. Ты, наверное, видел много сражений. Как ты, должно быть, радовался, что ушел из этой проклятой медицинской части!

– Не знаю, насколько я рад, что видел сражения. Хотя, пожалуй, рад…

– Понимаешь, это был сущий ад, пока они разобрали дело. Военный суд был чертовски суров, даже после перемирия. О Боже! Почему они не хотят отпустить человека домой?

Женщина в ярко-синей шляпке прошла мимо них. Перед Эндрюсом промелькнуло белое, чересчур напудренное лицо; ее бедра дрожали, как желе, под синей юбкой, при каждом резком стуке ее высоких каблуков по панели.

– Ага, это никак Дженни. Я рад, что она не заметила меня! – Фюзелли расхохотался. – Я должен был пойти на свидание с ней в один вечер на прошлой неделе, но мы так мертвецки нарезались, что я не в состоянии был пошевельнуться.

– В какой ты теперь части?

– Я в кашеварах здесь. – Фюзелли указал большим пальцем на дверь строения. – Неплохая служба: два дня в неделю гуляю, учений нет, кормят хорошо… По крайней мере имеешь все, что нужно… Но это, действительно, был ад в дисциплинарке – вывозить отбросы, грузить уголь…

– Но теперь ты скоро должен отправиться домой. Разве нет? Они не могут отчислить тебя, пока не вылечат.

– Черт побери, откуда мне знать? Некоторые парни тут говорят, что мою болезнь никогда нельзя вылечить.

– Ты не находишь, что работа в нестроевой части здорово скучная?

– Не хуже всякой другой. А что ты делаешь в Париже?

– Учебный отдел.

– Это что такое?

– Люди, пожелавшие заниматься здесь в университете и сумевшие этого добиться.

– Вот еще! Я рад, что мне больше не надо ходить в школу.

– Ну, будь здоров, Фюзелли!

– Будь здоров, Эндрюс!

Фюзелли повернулся и пошел, переваливаясь, к группе у дверей. Эндрюс поспешил уйти. Когда он завернул за угол, перед ним промелькнул в последний раз Фюзелли: заложив руки в карманы и скрестив ноги, он стоял, прислонившись к стене у дверей в казармы.

В тех местах, где дождь падал сквозь неясные световые круги от фонарей, мрак сверкал блестками бледного золота. В ушах Эндрюса стоял шум от воды, быстро мчавшейся по канавкам, от брызжущих водосточных труб и твердого, неумолимого стука дождя по панели. Это было уже вечером. Складные ставни были спущены на окнах кафе. Кепка Эндрюса промокла, вода струилась у него по лбу и вдоль переносицы, попадая ему в глаза. Ноги вымокли, и он чувствовал, как расширялись мокрые пятна на его коленях, куда попадала вода, стекавшая с куртки. Перед ним расстилалась широкая, темная улица, иногда поблескивало зеленоватое отражение фонаря. Когда он проходил, шлепая большими шагами по лужам, он вдруг заметил, что идет вровень с женщиной под зонтиком, стройной особой, спешившей маленькими решительными шагами к бульвару. В нем внезапно загорелась безумная надежда. Ему вспомнился маленький пошлый театр и резкий свет рефлекторов. Сквозь косметику и пудру девичья золотисто-смуглая кожа сияла таким здоровым блеском, что он подумал о широких, прожженных солнцем холмах и о танцующих фигурах на греческих вазах. С тех пор как он ее видел, два вечера назад, он больше ни о чем другом не думал. Он с лихорадочной энергией постарался узнать ее имя. «Найя Селикова»! В нем вспыхнула безумная надежда, что девушка, рядом с которой он идет, та самая, чьи стройные ноги двигались на бесконечном барельефе в его мыслях. Он взглянул на нее глазами, затуманенными дождем. Какой он осел! Конечно, это не могла быть она. Было слишком рало. Она в эту минуту на сцене. Другие голодные глаза пожирают ее стройную фигуру, другие руки дрожат от желания погладить ее золотисто-смуглую кожу. Шествуя под упорным ливнем, который колол ему лицо и уши и стекал маленькой холодной струйкой по его спине, он почувствовал, как его охватило внезапное головокружение от желания. Его руки, опущенные на самое дно карманов, судорожно сжимались. Ему показалось, что он умирает, что его пульсирующие артерии должны сейчас лопнуть. Бисерные занавеси дождя шуршали и звенели вокруг него, возбуждая его нервы, заставляя его кожу болеть и гореть. В клокотании воды в канавах и водосточных трубах он способен был вообразить себе оркестры, играющие чувственную музыку. Лихорадочное возбуждение его чувства начало создавать бешеные ритмы в его ушах.

– Ах, этот бедный солдатик! Как он промок, бедняжка! – прозвучал около него тонкий, дрожащий голос.

Он обернулся – девушка предлагала ему поделиться зонтиком.