Джон Пассос - Три солдата

– А я скажу, что самое грандиозное зрелище – это Опера, – возразил его ближайший сосед.

– Если там есть вино и женщины, то я не прочь.

– А пения тебе мало?

– Это не так интересно, как Эйфелева башня, – настаивал Уолтерс.

– Послушай, Уолтерс, надеюсь, что ты не меня ждал, – пробормотал Эндрюс.

– Нет, я стоял в очереди, чтобы увидеть этого молодца насчет курсов. Я хочу наладить это дело как следует.

– Я думаю пойти завтра, – сказал Эндрюс.

– Послушай, ты что-нибудь предпринял насчет комнаты? Хочешь, будем друзьями?

– Идет. Но, может быть, ты не захочешь жить там, где я, Уолтерс?

– Где это? В Латинском квартале? Очень даже просто. Почему бы мне не познакомиться с французской жизнью, раз я здесь?

– Да, но сейчас поздно искать комнату!

– Я, во всяком случае, сегодня пойду ночевать к христианским юношам.

– А я попрошу одного знакомого приютить меня… А завтра увидим. Так, значит, до завтра, – сказал Эндрюс, удаляясь.

– Постой, я иду с тобой. Погуляем вместе по городу.

– Ладно, – сказал Эндрюс.

Кролик был довольно бесформенный, очень пушистый; в розовых глазах его с черным зрачком было выражение безумия. Он прыгал, как воробей, по панели; из спины его выходила резиновая трубка, заканчивавшаяся грушей, которую человек сжимал в руке, чтобы кролик прыгал. Все же у кролика был вид живого организма. Эндрюс неудержимо расхохотался, когда впервые его увидал. Продавец, у которого на руке висела корзина, наполненная такими же кроликами, увидел, что Эндрюс смеется, и робко приблизился к столу; у него было розовое лицо с тонкими чуткими губами, несколько напоминавшими кроличьи, и большие испуганные глаза блекло-карего цвета.

– Вы сами делаете их? – спросил Эндрюс, улыбаясь.

Человек с небрежным видом уронил кролика на стол. И неожиданно, крепко нажав грушу, заставил его перекувыркнуться. Эндрюс засмеялся. Продавец кроликов также засмеялся.

– Я делаю их с натуры.

– Подумай только: большой, сильный мужчина зарабатывает себе хлеб таким способом, – сказал с презрением Уолтерс.

– Хелло, Энди!.. Адски запоздали! Виноват, – сказал Гэнслоу, опускаясь на стул рядом с ними.

Эндрюс представил Уолтерса. Продавец кроликов снял шляпу, поклонился компании и ушел, заставляя кролика скакать перед собой по краю панели.

– Что случилось с Гейнеманом?

– Вот он приехал, – сказал Гэнслоу.

Открытый мотор подъехал к тротуару перед кафе. В нем сидел Гейнеман с широкой усмешкой на лице, и рядом с ним женщина в платье цвета сомон, в горностаях и изумрудной шляпе. Экипаж уехал, и Гейнеман, ухмыляясь, подошел к столу.

– Где львенок? – спросил Гэнслоу.

– Говорят, у него воспаление легких.

– Мистер Гейнеман. Мистер Уолтерс.

Усмешка покинула лицо Гейнемана. Он произнес отрывисто:

– Очень приятно. – Кинул злобный взгляд на Эндрюса и уселся на стул.

Солнце зашло. Небо было залито лиловыми, ярко-пурпурными и розовыми тонами. В темно-голубом сумраке загорелись огни, алые уличные фонари, лиловые дуговые, красноватые снопы света, лившиеся из магазинных окон.

– Войдем внутрь. Я адски продрог, – сердито сказал Гейнеман, и они прошли гуськом через вращающуюся дверь; за ними следовал лакей с их напитками.

– Я был в Красном Кресте, Энди. Я думаю, что обработаю эту румынскую историю… Хочешь тоже ехать? – сказал Гэнслоу Эндрюсу на ухо.

– Если я раздобуду где-нибудь рояль и несколько уроков и если концерты будут продолжаться, ты не вытащишь меня из Парижа веревками. Нет, сэр. Я хочу узнать, что такое Париж. Он мне бросился в голову, как вино. Недели пройдут, прежде чем я сумею разобраться, что я о нем думаю.

– Не думайте о нем. Пейте, – пробурчал Гейнеман, корча страшные гримасы.

– Я от двух вещей намерен держаться в Париже далеко: от вина и женщин. Одно не идет без другого, – сказал Уолтерс.

Правильно… Необходимо то и другое, – сказал Гейнеман.

Эндрюс не прислушивался к их болтовне; поворачивая между пальцами высокую рюмку с вермутом, он думал о Царице Савской, соскользнувшей со спины своего слона и волшебно сверкающей драгоценными камнями при свете потрескивающих смоляных факелов. Музыка просачивалась в его мозг, как вода просачивается в яму, вырытую в песчаном берегу. Во всем своем теле он чувствовал напор ритмов и музыкальных фраз, принимающих их форму; их еще нельзя было отчетливо определить; они носились еще на границе сознания. «От девушки на перекрестке, распевающей под уличным фонарем, вплоть до патрицианки, обрывающей лепестки роз с высоты своих носилок. Все образы человеческого желания».