Джон Пассос - Манхэттен

– Прикажете массаж лица, сэр, на предмет удаления угрей? – прожурчал парикмахер ему в ухо.

Парикмахер был лыс, у него был круглый синий подбородок.

– Хорошо, – сказал Меривейл, – делайте, что хотите. С момента объявления войны я в первый раз бреюсь как следует.

– Вы оттуда, капитан?

– Да… Боролся за идеалы демократии.

Парикмахер задушил его слова горячим полотенцем.

– Прикажете спрыснуть сиреневой водой, капитан?

– Нет, пожалуйста, никаких эссенций! Спрысните простым одеколоном или чем-нибудь антисептическим.

У белокурой маникюрши были слегка подведены ресницы; она смотрела на него зазывающе, раскрыв розовый бутон рта.

– Вы, вероятно, только что прибыли, капитан? Как вы загорели! – Он положил руку на маленький белый столик. – Давно вы не делали маникюр, капитан.

– Откуда вы знаете?

– Посмотрите, как отросла кожица.

– Мы были слишком заняты, чтобы заниматься маникюром. Я только с восьми часов утра свободный человек.

– О, должно быть, это было ужасно!

– Да, война была нешуточная.

– Представляю себе… А теперь вас совсем освободили?

– Да, но я остаюсь в запасе.

Кончив, она игриво ударила его по руке. Он поднялся, сунул чаевые в мягкую ладонь парикмахера и в жесткую ладонь негритенка, подавшего ему фуражку, и медленно спустился по белым мраморным ступеням. На площадке висело зеркало. Капитан Джеймс Меривейл остановился взглянуть на капитана Джеймса Меривейла. Он был высоким молодым человеком с прямыми чертами лица и легкой полнотой под подбородком; на нем был элегантный мундир с портупеей и петличками, украшенный немалым количеством орденских ленточек и нашивок. Серебро зеркала вспыхнуло на его ботфортах. Он кашлянул и оглядел себя с ног до головы. Молодой человек в штатском подошел к нему сзади.

– Хелло, Джеймс, уже почистились?

– Конечно… Не правда ли, глупо, что нам запрещают носить кобуру? Портит весь вид…

– Можете взять все кобуры и повесить их главнокомандующему на шею! Мне наплевать… Я – штатский.

– Не забудьте, что вы офицер запаса.

– Можете взять ваш запас и утопить его в море. Пойдем выпьем!

– Мне надо повидать родных.

Они вышли на Сорок вторую улицу.

– Ну, Джеймс, я пойду напьюсь на радостях. Подумайте только – наконец-то свобода!

– Прощайте, Джерри. Не делайте глупостей.

Меривейл пошел по Сорок второй улице. Флаги еще не были убраны; они свисали из окон, лениво колыхались на флагштоках в сентябрьском ветре. Он заглядывал в магазины, проходя: цветы, дамские чулки, конфеты, рубашки, галстуки, платья, цветные материи за сверкающими зеркальными стеклами, поток лиц, мужских, выскобленных бритвой лиц, женских лиц с накрашенными губами и напудренными носами. Кровь бросилась ему в голову. Он чувствовал возбуждение. Он нервничал, садясь в подземку.

– Смотри, сколько у этого нашивок. Все ордена… – услышал он, как перешептывались две девицы.

Он вышел на Семьдесят второй и, выпятив грудь, зашагал по знакомой бурой улице к реке.

– Здравствуйте, капитан Меривейл, – сказал лифтер.

– Ты свободен, Джеймс? – крикнула мать, падая в его объятия.

Он кивнул и поцеловал ее. В черном платье она выглядела бледной и увядшей. Мэзи, тоже в черном, высокая, румяная, появилась позади матери.

– Прямо удивительно, как вы обе хорошо выглядите!

– Конечно, мы здоровы… насколько это возможно. Мы перенесли ужасное горе… Теперь ты глава семьи, Джеймс.

– Бедный папа!.. Так умереть…

– При тебе этой болезни не было… Тысячи людей умерли от нее в одном только Нью-Йорке.

Он обнял одной рукой Мэзи, другой – мать. Все молчали.

– Да, – сказал Меривейл, проходя в гостиную, – война была нешуточная.

Мать и сестра шли за ним по пятам. Он опустился в кожаное кресло и вытянул лакированные ноги.

– Вы себе представить не можете, как это замечательно – вернуться домой.

Миссис Меривейл придвинула к нему свой стул.

– Теперь, милый, расскажи нам обо всем.

На темной площадке перед дверью он прижимает ее к себе.

– Не надо, не надо, не будь грубым!

Его руки, точно узловатые веревки, обвивают ее спину; ее колени трясутся. Его губы скользят к ее рту по скуле, вдоль носа. Она не может дышать, его губы закупорили ей губы.

– Я больше не могу!

Он отстраняется. Спотыкаясь, задыхаясь, она прислоняется к стене, поддерживаемая его сильными руками.

– Не надо огорчаться, – шепчет он нежно.

– Мне надо идти, уже поздно… В шесть надо вставать.