Джон Пассос - Манхэттен

Она глядела на него, смеясь, держа надкусанный кусочек вишневого торта розовыми пальцами – указательным и большим.

– Вы так же разговариваете с каким-нибудь несчастным грешником, дающим свидетельские показания? По-моему, скорее надо так: где вы были ночью тридцать первого февраля?

– Я говорю серьезно. Вы не понимаете этого или не хотите понять.

Молодой человек остановился у их стола, слегка покачиваясь, упорно глядя на них.

– Хелло, Стэн! Откуда вы взялись? – Болдуин смотрел на него не улыбаясь.

– Я знаю, мистер Болдуин, это очень нескромно, но разрешите мне присесть на минутку к вашему столу. Меня тут ищет один человек, с которым мне не хочется встречаться. О Господи, тут зеркало… Впрочем, меня не заметят, если увидят вас.

– Мисс Оглторп, позвольте вам представить Стэнвуда Эмери, сына старшего компаньона нашей фирмы.

– Как это чудесно, что я познакомился с вами, мисс Оглторп. Я видел вас вечером, но вы меня не видели.

– Вы были в театре?

– Я чуть не перепрыгнул через рампу. Вы были так очаровательны!

У него была красновато-коричневая кожа; робкие глаза, посаженные слишком близко к острому, слегка выгнутому носу, большой, беспокойный рот, волнистые каштановые взъерошенные волосы. Эллен смотрела то на него, то на другого, внутренне посмеиваясь. Все трое застыли на своих местах.

– Я видела сегодня девицу с «Антиперхотином», – сказала она. – Она произвела на меня большое впечатление. Именно так я представляла себе «Великую Деву на белом коне».

– «На пальцах перстни, на ногах бубенцы, и несет она гибель во все концы», – отчеканил Стэн одним духом.

– Кажется, музыка заиграла! – рассмеялась Эллен. – Действительно, гибель пришла.

– Ну, что слышно в университете? – спросил Болдуин сухим, неприязненным тоном.

– Вероятно, он стоит на месте, – сказал Стэн, вспыхнув. – Я желаю ему сгореть до моего возвращения. – Он встал. – Простите мое нескромное вторжение, мистер Болдуин.

Когда он, повернувшись, наклонился к Эллен, на нее пахнуло запахом виски.

– Пожалуйста, простите меня, мисс Оглторп.

Она инстинктивно протянула ему руку; сухие, тонкие пальцы крепко сжали ее. Он отошел, пошатываясь, налетев по дороге на лакея.

– Я не могу понять этого дьявольского молодого щенка! – разразился Болдуин. – У бедного старика Эмери разрывается сердце. Он чертовски умен, у него сильная индивидуальность и все такое прочее, но он ничего не делает – только пьет и скандалит… Мне кажется, что ему нужно было бы начать работать и постичь значение ценностей. Слишком много денег – вот несчастье всех этих студентиков… Ну, слава Богу, Элайн, мы опять одни. Я работал беспрерывно всю мою жизнь с четырнадцати лет. Теперь пришло время отдохнуть. Я хочу жить, путешествовать, думать и быть счастливым. Я больше не в силах переносить такой темп жизни. Я хочу научиться играть, ослабить напряжение… Вот в какой момент вы вошли в мою жизнь.

– Но я не хочу быть сторожем при вашем предохранительном клапане. – Она рассмеялась и уронила ресницы.

– Поедем вечером куда-нибудь за город. Я весь день задыхался в конторе. Терпеть не могу воскресенья.

– А моя репетиция?

– Вы можете захворать. Я вызову по телефону автомобиль.

– Смотрите – Джоджо! Хелло, Джоджо! – Она помахала перчатками.

Джон Оглторп, с напудренным лицом, со ртом, аккуратно сложенным в улыбку над стоячим воротником, лавировал между столиками, протягивая руку, облитую желтой перчаткой с черными полосками.

– Здравствуй, дорогая. Какой приятный сюрприз!

– Вы не знакомы? Мистер Болдуин…

– Простите, если я помешал… э… вашему tète-â-tète.

– Ничего подобного! Садись, выпьем чего-нибудь. Я как раз до смерти хотела тебя видеть, Джоджо… Кстати, если тебе сегодня вечером не предстоит ничего более интересного, забеги на несколько минут в театр. Я бы хотела узнать твое мнение о моей новой роли.

– Разумеется, дорогая. Что может быть приятнее для меня?

Напрягаясь всем телом, Джордж Болдуин откинулся назад и сплел руки за спинкой стула.

– Человек… – Он отрывал слова, точно куски металла. – Три рюмки шотландского, пожалуйста.

Оглторп уперся подбородком в серебряный набалдашник трости.

– Доверие, Болдуин, – заговорил он, – доверие между мужем и женой – чудесная вещь. Пространство и время бессильны против него. Если бы кто-нибудь из нас уехал в Китай на тысячу лет, то это ни чуточки не отразилось бы на нашей взаимной привязанности.