Фредерик Стендаль - Ламьель

— Ну к чему вы вспомнили этого несчастного Клемана? — спросил герцог с высокомерной усмешкой.

— У него, по крайней мере, такой вид, будто он говорит то, что думает, и в то самое время, как он это думает. Если бы он был богат и у него был такой вот Ястреб, я обратилась бы к нему.

— Но вы мне объясняетесь в ненависти, а не в любви.

— Ну, тогда не стоит ездить в Руан; не делайте ничего такого, что я вам приказываю. Я-то никогда не лгу, никогда не преувеличиваю.

— У меня хватит огня, чтобы согреть рано или поздно эту прекрасную статую, — сказал Фэдор с улыбкой. — Самое трудное — это паспорт. Эх, был бы со мною Дюваль!

— Я именно хотела посмотреть, что вы будете делать без Дюваля.

— Неужели у нас хватило на это макьявеллизма? (Здесь последовало пространное объяснение слова «макьявеллизм», которое было непонятно Ламьель. Она особенно охотно возлагала на молодого герцога обязанности ходячего толкового словаря; он был ясен, логичен и великолепно справлялся со своей задачей. Ламьель при этом выражала свое восхищение так же недвусмысленно, как и все прочие свои чувства.)

Мало-помалу Фэдор начинал понимать свое счастье; он даже очень настаивал, чтобы Ламьель внушила себе на мгновение мысль, что она уже в Руане; но это ему не удалось, и он добился лишь того, что его прогнали за полчаса до захода солнца. Потом она вернула его; в лесу было столько воды, что ей пришло в голову сесть на круп его лошади, чтобы добраться до большой дороги. Разум Фэдора помутился, когда он почувствовал ее так близко. Он был опьянен любовью и дрожал так, что еле мог держать уздечку.

— Ну что ж, обернись, — сказала ему Ламьель, — и целуй меня сколько хочешь.

В любовном хмелю у Фэдора на мгновение проявилась сила воли: вместо того, чтобы возвращаться в замок, он прямо поехал к одному из своих егерей, отставному солдату, жившему больше чем в двух лье оттуда; он дал ему несколько наполеондоров и попросил достать женский паспорт.

Лерель долго раздумывал; у этого человека был сильный характер, крепкая воля, но мало изобретательности; по части выдумок он никуда не годился; впервые в жизни герцогу пришлось и думать и изобретать.

Вскоре он нашел выход:

— У вас есть племянница; выхлопочите ей паспорт; она получила наследство в Форже, за Руаном, но ей надо поговорить с одним руанским прокурором, а затем с одним родственником в Дьеппе, с которым она должна поделить наследство. Возможно, ей придется съездить в Париж... Итак, мой дорогой Лерель, паспорт для поездки в Руан, Дьепп и Париж! Паспорт вы передадите мне, а через три дня заявите мэру, что ваша племянница его потеряла. Теперь ей все равно, дадут ли ей новый паспорт или нет, так как у нее пропала охота куда-либо ехать; утерянный паспорт — дурная примета, и она остается дома. А из Руана вам пришлют письмо, где будет речь о наследстве; но в нем будет сказано, что в поездке уже нет надобности.

— Я вам все это разыграю как по нотам, — сказал Лерель, — но вот в чем дело: честь! Имя моей племянницы будет носить какая-нибудь девица, которую герцог выпишет из Парижа!

— Возможно, вы правы; в таком случае измените немного правописание имени вашей племянницы. Как ее зовут?

— Жанна Верта Лавьель, возраст — девятнадцать лет.

Герцог вырвал страницу из книги записей егеря и написал: «Жанна Жерта Левьяль».

— Постарайтесь достать паспорт на это имя.

— Еще только девять часов, мэр сидит в кабачке; попробую выманить у него эту штуку. Если он не пойдет советоваться с кюре, дело в шляпе.

В тот же вечер, без четверти двенадцать, егерь явился в замок, несмотря на ужасную погоду, и передал молодому герцогу паспорт, где имя было проставлено так: «Жанна Жерта Левьяль».

— Писал я, — сказал он, — я мог бы написать все, что мне вздумается.

Герцог дал ему в награду столько наполеондоров, сколько Лерель ожидал получить франков.

В восемь часов он проехал в карете под окнами Отмаров, сидя у самой дверцы с паспортом в руках. Ламьель прекрасно его разглядела.

«А он, оказывается, не так уж неловок, — подумала она. — Но, может быть, Дюваль уже вернулся в замок?» Потом ей вдруг стало ужасно жаль двух несчастных стариков, которых она собиралась бросить. Она написала им очень длинное письмо, довольно складно составленное. Начинала она с того, что дарила тетке все свои красивые платья, затем говорила, что вернется через два месяца и обещала соблюсти себя. Наконец, она советовала своим дорогим родственникам говорить, будто она уехала с их согласия к ним на родину, под Орлеан, чтобы ухаживать за старой больной теткой. Она напоминала о приглашении, полученном от этой тетки, Виктории Пуатвен, обладавшей капиталом в шестьдесят луидоров.