Рабиндранат Тагор - Гóра

Шучорите было не под силу возражать против таких неоспоримых доводов, в то же время безоговорочно согласиться с ними она тоже не могла. Какая-то смутная, непонятная тревога охватывала ее душу.

Споря, Гора никогда не чувствовал жалости к противнику, напротив, он отличался неумолимой жестокостью хищного зверя. Однако безмолвное признание Шучоритой своего поражения смутило его, и он продолжал уже более мягко:

— Я не хотел нападать на ваши религиозные взгляды. Я хотел только сказать, что тот, кого вы так пренебрежительно называете «идолом», просто недоступен вашему пониманию, пока вы представляете его только зрительно. Лишь люди невозмутимого духа, те, кто находит в нем успокоение встревоженному сердцу, прибежище в трудную минуту, знают, смертен он или вечен, ограничен в пространстве или неизмерим. Поверьте мне, ни один верующий в нашей стране не молится вещественному предмету. Молясь ему, они видят мысленным взором того, кто безграничен и велик, и в этом находят счастье.

— Но ведь так самозабвенно молятся далеко не все, — сказала Шучорита.

— А какое имеет значение, чему поклоняются те, у кого нет истинной веры? Чему поклоняются те брахмаисты, в сердце которых веры нет? Все их молитвы теряются в бездонной пустоте, нет, хуже… Это гораздо более страшно, чем пустота. Их бог — община, а жрец — тщеславие. Разве вы никогда не замечали, как чтут в вашей общине это кровожадное божество?

Не отвечая на его вопрос, Шучорита спросила сама:

— Все, что вы говорите о религии, вы говорите на основании собственного опыта?

— Иными словами, — засмеялся Гора, — вы хотите знать, нуждался ли я когда-нибудь в боге? Нет, боюсь, что все мои помыслы были направлены в другую сторону.

Он сказал это вовсе не для того, чтобы обрадовать девушку, однако у нее словно отлегло от сердца. Ей было почему-то приятно узнать, что Гора не так уж компетентен на этот счет.

— Я не претендую на право поучать других в вопросах религии, — продолжал Гора. — Но для меня невыносимо, когда брахмаисты смеются над тем, чему поклоняется мой родной народ. Вы считаете их невеждами и идолопоклонниками. Мне же хочется крикнуть им: «Нет, вы не невежды и не идолопоклонники, вы мудры и истинно благочестивы!»» Когда я подчеркиваю свою набожность, я всего лишь хочу заставить народ Индии осознать все величие основ нашей религии и всю глубину нашего религиозного чувства. Я хочу научить его гордиться сокровищами, которыми он обладает. Я не могу допустить, чтобы народ Индии терпеливо сносил унижения, я не позволю ему оставаться слепым к истине, носителем которой он является, и пренебрегать своими достоинствами. Я полон решимости сделать это. Вот почему я и пришел к вам. С тех пор как я познакомился с вами, ни днем, ни ночью меня не оставляет мысль, которая раньше никогда не приходила мне в голову. Я все время думаю о том, что Индия никогда не проявит себя до конца, пока ей служат одни лишь мужчины. По-настоящему она покажет себя только в тот день, когда ее душа откроется и нашим женщинам. Во мне горит желание взглянуть на свою страну, стоя рядом с вами, увидеть ее одними с вами глазами. Я как мужчина могу только работать и, если понадобится, умереть за мою Индию, но кто, кроме вас, женщин, сумеет зажечь перед ней великий светильник любви? Служение Индии лишится всей своей красоты, если вы останетесь в стороне!

Увы! Где была она, эта Индия? Как далеко от нее находилась Шучорита? Откуда явился этот преданный Индии фанатик, забывший о себе аскет? Почему, растолкав всех вокруг, он подошел и встал рядом с ней? Почему, без колебаний, отметая в сторону все препятствия, он именно ей сказал: «Но без тебя все это напрасно. Я пришел за тобой. Пока ты находишься вдалеке, жертва не будет полной»?

Шучорита и сама не могла понять, почему от этих слов по ее щекам медленно поползли слезы.

Гора смотрел на нее, и ему казалось, что она похожа на чистый и нежный цветок, орошенный росой. Глаза Шучориты были полны слез, но она не опускала их. В них не было ни тени смущения, ни тени робости, и, встретив ее взгляд, юноша дрогнул, подобно тому как содрогается во время землетрясения мраморный дворец. С громадным усилием он овладел собой и отвернулся к окну. Было уже совсем темно. Там, где узкий переулок упирался в улицу, виднелся кусочек неба, черного, как уголь, усеянного яркими звездами. Этот клочок неба и несколько звезд увлекли мысли Горы далеко-далеко прочь от будничных забот, от повседневных дел этого привычного мира. Тысячелетия бесстрастно наблюдали они, как возвышаются и сходят на нет династии царей, равнодушно внимали мольбам и стонам людей. Но сейчас, когда из бездонных глубин жизни к ним долетел зов одного человеческого сердца, обращенный к другому, когда их коснулось дыхание безмолвной тревоги затерянной во вселенной земли, казалось, дрогнули и далекие звезды, и далекое небо.