Проспер Мериме - Гузла

Первым проснулся Чирил Збор; принялся он расталкивать Любовича. «Ну, теперь ты, верно, протрезвился. Отдаешь мне эту женщину?» Не ответил Иво Любович, сел он, и слезы покатились из его черных глаз.

Тогда и Чирил сел, и смотрел он то на турчанку, то на своего друга, а порой смотрел на ханджар, что был у него за поясом.

А дружинники, которые воевали вместе с ними, говорили промеж себя: «Что-то теперь будет? Разорвут ли побратимы дружбу, в которой они поклялись перед богом?»

Долго они сидели, потом встали оба зараз. И схватил Иво Любович рабыню за правую руку, а Чирил Збор — за левую.

Из глаз их струились крупные слезы, словно капли грозового дождя. Выхватили они свои ханджары, и оба зараз вонзили в грудь молодой рабыни.

«Лучше басурманке погибнуть, чем нашей дружбе!» И пожали они друг другу руки, и с тех пор уже никогда но бывало между ними вражды.

Добрую эту песню сложил Степан Чипила, молодой гузлар.

Между Сералем и Островичем распря: мечи вынуты из ножен, земля уже шесть раз пила кровь храбрецов. Много вдов успели уже осушить слезы, не одна мать еще рыдает.

И в горах и в долине бьются Сераль и Острович, словно два оленя из-за самки. Два племени истекают кровью, а вражда их все не утихает.

Старый вождь, один из знатнейших в Серале, призывает свою дочь: «Подымись к Островичу, Елена, зайди в самое селенье, подсмотри за нашими врагами. Я хочу закончить войну, которая длится уже целых шесть лун».

Надела Елена свою шапочку с серебряным позументом и красный расшитый плащ [127]. Обула она прочные башмаки бычьей кожи [128]и на закате солнца пошла в горы.

Островичские беи собрались у костра. Одни чистят ружья, другие набивают патроны. Гузлар сидит на охапке соломы, помогает им коротать время.

Самый молодой из беев, Гаданьи, устремил свой взор на долину. Видит он, идет кто-то оттуда подглядеть, что у них творится. Вскочил он и схватил свое длинное ружье, украшенное серебром.

«Смотрите, друзья, там враг крадется к нам в ночи! И если бы отсвет костра не блеснул на его шапке [129], он остался бы не замечен нами. Но теперь-то ему несдобровать, — только бы я не промахнулся».

Он нацелился и спустил курок, и отзвук выстрела прокатился в горах. И тотчас же послышался другой, резкий и тонкий звук. И воскликнул старик Бьетко, отец Гаданьи: «Это крикнула женщина!»

«Горе нам, горе! Позор на племени нашем! Он убил женщину, а не мужчину, вооруженного ружьем и ятаганом!» Схватил каждый из них по головешке, чтобы лучше рассмотреть, в чем дело.

Увидели они бездыханное тело прекрасной Елены, и краска бросилась им в лицо. А Гаданьи воскликнул: «Позор мне, я убил женщину! Горе мне, я убил свою милую!»

Мрачно взглянул на него Бьетко. «Уходи отсюда, Гаданьи, ты обесчестил наше племя. Что скажут серальцы, когда им станет известно, что мы убиваем женщин, как бандиты-гайдуки [130]».

Тяжко вздохнул Гаданьи. Посмотрел он в последний раз на отцовский дом, вскинул на плечо свое ружье и спустился с родимых гор, чтобы поселиться в дальних краях.

Эту песню сложил Иво Вески, лучший из гузларов. А кто хочет узнать конец повести о Гаданьи, пусть вознаградит гузлара за нелегкий его труд.

Опираясь на длинное ружье [132], стерег я своих коз. Стояла палящая жара; пес мой улегся в тени, и под каждой травинкой весело стрекотали кузнечики.

И увидел я: из ущелья выходит красивый юноша. Порвано его платье, но сквозь лохмотья виднеются остатки золотого шитья. За плечами — длинное ружье, украшенное серебром, а на поясе ятаган.

Подошел он ко мне, поклонился и молвил: «Скажи мне, брат: не это ль земля Островичского племени?» Тут не смог я удержаться от слез и от тяжелого вздоха. «Да», — ответил я.

Тогда он сказал: «Процветал некогда Острович, горы были покрыты его стадами, четыреста ружей его воинов блистали на солнце. А теперь не видно здесь никого, кроме тебя да нескольких жалких коз».

И тогда я ответил: «Да, богат был Острович. Но постиг его великий позор, а с позором пришла беда. Одолел Островича Сераль с тех пор, как юный Гаданьи убил прекрасную Елену».