Двора Барон - Рассказы

Они, казалось, вовсе не замечали Мусиной болезни, с удовольствием ели фрукты, которыми их угощали, и все рассказывали про своего сына, Шмуэля-Элию, сверстника и приятеля Нахума — того самого, который тогда, в день свадьбы, пожелал, чтобы их путь отныне был усыпан розами.

Шмуэль-Элия не так давно овдовел, и его маленькая дочка Этя жила со стариками. По субботам они заходили вместе с внучкой, трогательной малышкой с невинно распахнутыми глазами — глядя на нее, Муся невольно вспоминала свое детство.

Иногда, если погода была хорошая, ее приводили и в будний день. Муся садилась, опираясь о подушки, и играла с девочкой.

Комната превращалась тогда в широкий двор, на котором качались качели, низались на нитку зеленые орехи, сверкая жемчужным блеском, у старушки, ласково поглядывавшей из кухни, были глаза Хаи-Риши, и Мусе казалось, что слышится шум деревьев и шаги Нахума, который вот-вот поведет ее по дорожке, обсаженной розами, в чудесном саду.

Плохо было, когда Нахум уходил по делам, старенькой Зоси тоже не было, и она оставалась одна.

Пока он был виден на площади, она провожала его взглядом и словно шла рядом с ним: проходила мимо лавчонки, где продавались краски, останавливалась на углу, у кутузки, и там терпеливо ждала, пока он расплатится с пекарем и вновь покажется в поле зрения. Однажды он скрылся в каком-то переулке и задержался там надолго: время шло, он не показывался, и на нее пала смертная тень. Площадь перед глазами опустела и стала призрачной; выброшенная из бытия, она запрокинулась назад и упала на подушки, как подкошенный стебель.

Она была руина, она была груда камней, никому на свете не было в ней ни нужды, ни пользы.

Таков приговор, он принят, и она распростерлась на постели, чуя, как жизнь угасает с каждым дыханьем — точно огонек в лампе, когда кончается масло. Но вот скрипнул ключ в замочной скважине: пришел Нахум, и в то же мгновенье вернулась к ней душа.

В предутренних сумерках, снова в конце лета, родила Муся сына. К роженице позвали самую простую бабку, повитуху из деревенских — на врача-акушера не было денег.

Когда ей принесли ребенка и она увидела, что он цел и невредим, со здоровыми ручками и ножками, Муся зажмурилась, и из закрытых глаз ее хлынули слезы, целый поток безмолвных слез, и Нахум, стоявший у кровати, вытирал их платком, не говоря ни слова.

Когда совсем рассвело, старая Зося покрыла пестрыми накидками стулья и диван, поставила на стол пироги и вино, и хотя в доме было по-прежнему тихо, все же чувствовался праздник.

Но вне дома все было иначе. Жители местечка встречали новость с изумлением, переходившим в глумливый смех. Эта калека, это существо, которое только и может, что переползать с одного края кровати на другой! Что ж, выходит, скоро булыжники с мостовой станут рожать детей?

Да и с ребенком не все было ладно. Ведь не могла же его мать омыться в микве и освятить себя для мужа, как подобает богобоязненной еврейке? Стало быть, и ребенок был ущербный. В день обрезания почтенный старичок, благоволивший к Нахуму, еле-еле собрал десятерых мужчин, как положено для благословения после трапезы.

Все вдруг оказались заняты или уже приглашены на какое-нибудь другое торжество. Даже вино, которое, в знак особой милости к фотографу, прислала графиня, не поправило дела.

Когда после церемонии ребенка отнесли обратно в спальню, старик встал на пороге и благословил мать с такой отеческой сердечностью, что у Муси, запылали румянцем щеки и глаза застлало туманом.

Биньямин — так назвали мальчика, в честь деда, Биньямина-Лейба, который незадолго до того скончался. Мать прозвала его Муни, похоже на Нуни, на детское прозвище Нахума.

Опираясь на подушки, она купала малыша в корытце, пеленала и иногда, в порыве нежности, прижималась щекой к его мягкой щечке и вдыхала сладкий, ни с чем не сравнимый запах младенчества.

А иногда она даже укладывала его в люльку и убаюкивала странным напевом, в котором была и радость, и грусть. Как-то раз она услышала его и запомнила. То не была колыбельная, то был словно отголосок материнской тревоги многих поколений — матерей, которые, как она, боялись за своих детей и хотели их уберечь от напастей.

Горько было ей, когда стало ясно, что она не сможет больше кормить грудью. Мальчик подрастал и хотел кушать все больше, а молока у нее становилось все меньше.

Добрая старушка советовала давать ему рисовый отвар с подслащенным коровьим молоком, но у малыша от этой пищи болел животик, и он плакал тем самым невыносимым пронзительным плачем, который был ей так знаком. Так же плакал тот, другой ребенок, ее первенец, и плакал он от голода. Ночи напролет Нахум с ребенком на руках шагал взад и вперед по комнате, а днем, под проливным дождем, метался от хутора к хутору — искал кормилицу для сына.