Синклер Льюис - Эроусмит

— Какого рода был первый карбункул?

— Глутеальный.

— Ага, значит, фактор Икс может присутствовать в содержимом кишечника. Поищите — у людей с нарывами и без нарывов.

Мартин помчался к себе. На той же неделе он проследил фактор в содержимом кишечника и в других глутеальных нарывах, больше всего находя его в нарывах, которые «излечивались сами собой»; в восторге от своей победы и от мудрости Готлиба, он пересеивал свои культуры с вновь найденным фактором. Он поставил ряд опытов с кишечными микроорганизмами и открыл фактор Икс в отношении бациллы coli. В то же время он передал некоторый запас первоначального фактора Икс для лечения фурункулов одному врачу из Нижне-манхэттенской больницы и получал от него восторженные отчеты об исцелениях и восторженно настойчивые вопросы о разгадке этого чуда.

С этими новыми победами он пришел, торжествуя, к Готлибу, и тут его неожиданно высекли:

— О! So! Прекрасно! Вы даете лекарство на испытание врачу, не кончив своего исследования? Вам нужно, чтобы жульнические отчеты об исцелениях проникли в газеты, чтобы фас засыпали телеграммами со всех мест и чтобы все на свете люди с прыщом на носу повалили к вам лечиться, так что фы не сможете работать? Фы хотите быть чутотворцем, а не ученым? Не хотите довести работу до конца? Заигрываете с кишечными палочками, не проработав до конца стафилококков — даже не начав еще толком исследования, — не выяснив еще, в чем природа вашего фактора Икс? Вон из моего кабинета! Вы… вы… ректор колледжа! Завтра я услышу, что вы приглашены на обед к Табзу и увижу в газетах ваш портрет — доктор Эроусмит, модный торговец целебными средствами!

Мартин, сгорбившись, вышел и, когда он встретил в коридоре Билли Смита и маленький химик прочирикал: «Нащупали что-то важное? Я вас давно не видел!» — Мартин ответил тоном ассистента дока Викерсона из Элк-Милза:

— Нет… какое там!.. Так, вожусь помаленьку.

Внимательно и беспристрастно, как стал бы он наблюдать развитие болезни у зараженной морской свинки, наблюдал Мартин за самим собою — как сумасшедшее переутомление переходит у него в неврастению. Не без интереса он сделал сводку симптомов неврастении, следил, как они один за другим возникают у него, и спокойно шел на опасность.

Раздражительность, делавшая его совершенно невыносимым для общежития, сменилась вскоре болезненной нервозностью, в которой он, протянув руку за предметом, не мог его схватить, ронял пробирки, вздрагивал, если неожиданно раздавались за спиною шаги. Резкий голос доктора Йио сделался для него пыткой, личным оскорблением, и когда Йио останавливался в коридоре с кем-нибудь поговорить, Мартин ждал, втянув голову в плечи, и шептал про себя:

— Замолчи… замолчи… Замолчи…

Дальше им овладела навязчивая потребность читать задом наперед слова, налетавшие на него с вывесок.

Когда он стоял в вагоне метро, ухватившись за ремень, так что выкручивало плечо, он всматривался во все объявления и выискивал новые слова, чтобы прочесть их навыворот. Некоторые были удивительно приятны: из «не курите» получалось задорное и милое «етирукен», и Бродвей был довольно сносен в виде «йевдорб», но «штампы», «хворост», «сырье» давали неутешительные результаты; а «мощность», превращенная в «тьсонщом», была омерзительна.

Когда ему пришлось трижды вернуться в лабораторию, чтоб удостовериться, что он не забыл закрыть окно, Мартин спокойно сел, сообщил самому себе, что дошел до точки, и поставил на обсуждение вопрос, вправе ли он рисковать дальше. Обсуждение не было вполне добросовестным: новые возможности работы казались такими грандиозными, что он не мог принимать всерьез свое маленькое «я».

Под конец в него вселился страх.

Началось с детской боязни темноты. Ночи напролет он не спал, опасаясь воров; шаги в передней означали, что подкрадывается грабитель; заскребется ли что-то на пожарной лестнице — значит, лезет убийца с кольтом в руке. Мартин представлял это так отчетливо, что должен был вскакивать с кровати и боязливо вглядываться в окно, и если внизу на тротуаре в самом деле тихо стоял человек, он холодел от ужаса.

Красный отсвет на небе неизменно означал пожар. Его застигает в кровати, он задыхается в дыму, умирает в корчах.

Он превосходно знал, что страхи его нелепы, но это им нисколько не мешало овладевать всем его существом.

Сперва ему было стыдно признаваться Леоре в этой мнимой слабости. Рассказать, что трусишь, как ребенок? Но, пролежав всю ночь, не смея шелохнуться, готовый закричать и чувствуя на шее веревку убийцы, пока спасительный рассвет не вернул миру надежную устроенность, Мартин пробурчал что-то о «бессоннице» и после этого из ночи в ночь укрывался в объятия Леоры, и она его ограждала от ужасов, защищала от воров-душителей, заслоняла от огня.