Альфонс Доде - Евангелистка

Пти-Пор, этот старинный протестантский поселок, по прихоти судьбы чудом возродившийся из пепла через триста лет, отличается от других протестантских поселений в окрестностях Парижа, от школ Версаля и Жуи-ан — Жоза, от земледельческих колоний Эссона и Плесси-Морней главным образом тем, что содержится не на пожертвования протестантских общин Франции, Англии, Америки, а исключительно на средства Отманов; он представляет собою их детище, их собственность и не подлежит поэтому никакому постороннему контролю.

Жанна Отман остается как бы первосвященником храма, тайной верховной властью, силой, вдохновляющей деятельность Анны де Бейль. За те восемь месяцев в году, что жена банкира проводит в своем замке, ее редко видят за пределами поместья. По утрам она разбирает обширную корреспонденцию Общества дам-евангелисток, или «Общины», как говорят ее приближенные, принимает новообращенных, затем после полудня запирается в своей «Обители»-скрытом в глубине парка, уединенном павильоне, о котором ходит множество таинственных слухов. По воскресеньям она все свое время посвящает школам и церкви, белой церкви с тяжелым крестом, мрачной, как усыпальница, которая, возвышаясь надо всем, все подавляя собою, придает поместью суровый монастырский вид; это впечатление усугубляют образцовый порядок парка, чистота ровных, пустынных аллей, торжественная тишина в доме с закрытыми по всему длинному фасаду ставнями, тени от черной пелерины на песке дорожек или на каменных плитах крыльца, приглушенные звуки органа и гимнов, раздающиеся среди сонного оцепенения долгого летнего дня.

К вечеру замок немного оживает. Ворота распахиваются настежь, колеса шуршат по гравию аллеи, старая шотландская овчарка с лаем ковыляет навстречу въезжающей во двор карете. Это возвращается из Парижа сам банкир Отман, предпочитающий проехать лишний час в экипаже, лишь бы скрыть свое изуродованное лицо от любопытных взглядов на пригородном вокзале, который к пяти часам обычно кишмя кишит народом. Приезд хозяина на время вызывает оживление в замке; хлопают двери, слышится негромкий отрывистый разговор, звякает ведро на конюшне, конюх, насвистывая, понт лошадей; потом все замолкает, и в доме водворяется угрюмая тишина, изредка прерываемая грохотом и пыхтеньем курьерского поезда.

В то утро, чудесное, свежее майское утро, в замке царило необычайное оживление. Ночью шел град и бушевал ураган, ломая сухие сучья и свежие зеленые ветки деревьев; все крыльцо и аллеи перед домом были усеяны мелким хворостом, оборванными листьями и цветами вперемешку с осколками стекол оранжереи. Садовники, вооруженные граблями и тачками, с шумом сгребали ветки и битое стекло, посыпали дорожки песком.

Отман, который всегда вставал раньше всех в замке, так же как одним из первых приходил в банк, нетерпеливо шагал по террасе в шляпе и перчатках, озабоченный и взволнованный, что было не удивительно после такого разгрома в саду и гибели великолепных тепличных растений. Дойдя до ступенек крыльца, он каждый раз машинально поворачивал обратно, бросая взгляд на закрытые ставнями окна в спальне жены, и спрашивал у служанки, не встала ли барыня, потом опять начинал шагать из угла в угол, нервно почесывая, как обычно в минуты волнения, свой ужасный лишай под черной повязкой. В ясном розовом освещении раннего утра он казался выходцем с того света; в его жгучем, страдальческом взгляде, который так поразил Элину Эпсен, увидевшую его впервые за решеткой кассы, в горькой, жалостной усмешке, кривившей ему губы, таился все тот же немой вопрос: «Безобразен, не правда ли?»

Безобразен! Это было проклятьем всей его жизни, кошмаром, навязчивой идеей, преследовавшей его с детства. Женитьба, обладание любимой женщиной на время исцелили его от этих мук. Опираясь на прелестную руку Жанны, как бы чувствуя себя от этого увереннее, банкир стал появляться всюду; он бывал в церкви, на бирже, принимал деятельное участие в заседаниях консистории, согласился даже занять пост мэра в Пти-Поре. Но потом он снова впал в ипохондрию, сделался еще более угрюмым и мнительным, скрывался от людей за стенами замка или за синими занавесками банковской конторы, однако по виду ничто как будто не изменилось в мирной, согласной жизни этих примерных супругов. Отман, по-прежнему влюбленный в жену, соглашался на все ее прихоти, безропотно оплачивал огромные счета «Общины». Жанна держалась с мужем ровно, приветливо, при встрече или прощанье неизменно подставляла ему для поцелуя свой гладкий белый лоб, охотно расспрашивала о финансовых операциях банкирского дома, ибо, как истая уроженка Лиона, умела сочетать мистицизм с практичностью.